Островную бедность в таких формулировках не объяснишь. Раньше, когда сельское хозяйство и добывающая промышленность были доминирующими источниками средств к существованию, ее можно было оправдать, переложив ответственность за низкие доходы людей на скудные природные богатства, то есть, по сути, на Господа Бога. Почва оказывалась бесплодной и каменистой, иные природные ресурсы отсутствовали, поэтому и люди были бедны. И поскольку очень многие предпочитают жить в той же местности, где родились (инстинкт возвращения домой присущ не только голубям, но в равной степени и людям), получалось, что бедность для них предопределена Небесами. Но такое объяснение невозможно применить на практике. Земля в Коннектикуте бесплодна и камениста, но доходы населения крайне высоки. Как и в Вайоминге. Земли Западной Виргинии прекрасно орошаются, там богатые углем шахты и густые леса, а народ очень беден. Юг США благословен плодородной почвой и теплым климатом и тоже беден, а тучные южные земли, например дельта Миссисипи, давно имеют заслуженную репутацию самых нищих районов. Тем не менее тенденция ассоциировать бедность с естественными причинами настолько сильна, что даже от людей с уровнем интеллекта выше среднего всё еще можно услышать такие слова для объяснения островной бедности: «Это по определению бедная местность. Это бесплодный край».
Современная нам бедность по большей части островная, ее острова – сельская глубинка и городские трущобы. Из сельской местности в основном с юга, из района Южных Аппалачей и Пуэрто-Рико, устойчивый поток мигрантов до недавнего времени стремился в города. Некоторые из них были белыми, но большинство – чернокожими. Унылая жизнь в городском гетто по-прежнему дает больше надежд, заработков и соблазнов, чем прозябание в сельской глуши.
Важнейшая характеристика островной бедности – общие для всех членов сообщества причины, ограничивающие их участие в экономической жизни или препятствующие ему при текущей норме дохода. Таких ограничений несколько. Очевидно, что одно из них – расовая принадлежность, когда людей различают по цвету кожи, а не по тому, насколько подходит для найма на работу конкретный человек. Второе – плохие учебные заведения (и действие этого фактора еще больше возрастает, когда плохо образованный, изначально неходовой товар на рынке труда превращается в компактные скопления, обусловленные общей некомпетентностью школ, доступных чернокожим и бедным белым). Равным образом играет свою роль характерный для трущоб распад семей, когда домашнее хозяйство остается в руках женщин. Семейная жизнь сама по себе в какой-то мере есть проявление изобилия. И, конечно, еще одна причина – разделяемое всем таким сообществом ощущение беспомощности, отверженности и, как следствие, деморализация – результат общих невзгод.
Что про этот вид бедности можно сказать точно – ее нельзя устранить повсеместным повышением доходов. Фактическая бедность не исчезает, поскольку специфическая неполноценность личности исключает ее занятость и участие в общем прогрессе. Островная бедность не нивелируется напрямую, поскольку прогресс не убирает специфическую неудовлетворенность окружающей средой, которой подвержены люди охваченных ею районов. Это не означает, что прогресс тут не играет никакой роли. Если за пределами гетто или вдали от сельской глубинки появятся рабочие места, тогда те, кто имеет профессию и чьи возможности не ограничены иным образом, могут занять их и уехать. Если это невозможно, покинуть «остров» никому не удастся. Но остается фактом, что прогресс не может улучшить положение людей, которые в силу тех или иных личных особенностей либо под воздействием окружающей среды не могут воспользоваться его плодами.
По мере того как беднейшие слои населения из большинства превращаются в сравнительное меньшинство, меняется и их политическая позиция. Любые попытки политиков отождествлять себя с людьми, принадлежащими к низшему сословию, обычно встречали упреки со стороны состоятельной части общества. Возникали естественные подозрения в политическом заигрывании и демагогии. Но у обвиняемого в них человека было преимущество, обесценивающее все упреки: он присоединялся к подавляющему большинству. Сегодня любой политик, регулярно выступающий от лица самых бедных, говорит за малочисленное и, в принципе, размытое меньшинство. В результате современный либеральный политик становится в один ряд не с нищенствующими членами общества, а с гораздо более многочисленной прослойкой людей, имеющих гораздо более высокий доход, – например, с современным членом профсоюза или с представителем интеллигенции. Амброз Бирс в «Словаре Сатаны»[183] называл бедность «оселком, предназначенным для заточки зубов крыс-реформаторов». Теперь это уже не так. Нынешние реформы ориентированы на потребности относительно обеспеченных людей – будь то в сравнении с их собственным прошлым или с теми, кто действительно находится у подножья лестницы доходов.
