Вокруг царила всепоглощающая тишина. Гости завороженно следили за колебанием огня, потрескивающего за старинной кованой решеткой плиты и подпитываемого маленькими поленьями, которые дон Сантьяго нарубил с почти геометрической точностью. Вода кипела. Хозяин снял чайник с горячей плиты, где поджаривались куски лепешки, и осторожно наполнил калебас. Джованна приняла его из рук лесника, сделала жадный глоток и вернула сосуд со словами «большое спасибо». Дон Сантьяго посмотрел на нее обиженно, подняв седые брови, но тут вмешалась Андреа, извинилась за подругу, она с севера. Там пьют только кофе, сказала она, а потом пошагово объяснила на английском, как правильно пить мате по кругу и почему нельзя говорить «спасибо» после первого глотка.
Сам Сантьяго умилился старательности иностранцев и неуклюжести их жестов, когда они передавали друг другу калебас, словно это был древний местный ритуал. Сидя напротив подруги, Джованна посмотрела на нее с благодарностью, и они продолжили молча пить, пока хозяин поддерживал огонь, а мате возвращал тепло и бодрость телу.
После пары кругов Андреа сделала знак Джованне. Остальные гости встали вслед за ней. Поблагодарили и вышли в ночной холод степи.
Полчаса спустя, когда все уже забрались в спальные мешки, Джованна гладила руку Андреа, обнимавшую, как мягкая ткань, ее подбородок. Она смотрела в одну точку на потолке палатки, которую ветер трепал со звуком, похожим на рев бурной реки.
— Я всё думаю, — сказала Джованна. — Как же хорошо, что ты здесь.
Несколько минут спустя, уже выключив свет, она продолжила шепотом:
— Ты спишь?
— М-м-м?
— Ничего, спи.
— Я не сплю.
— Просто я вспомнила, как в детстве перед сном играла в игру, которую очень любила. Я никогда никому этого не рассказывала. Нужно было сосредоточиться на том, о чем в тот момент думаешь, и потом идти назад, мысль за мыслью, как будто разматываешь нить, которая возвращает тебя к тому, о чем ты думала до этого. А потом до того. И так, пока не дойдешь до точки, в которой уже ничего нет. Там нить обрывалась. И тогда я оставалась словно с обрывком нити в голове.
Уже задремавшая Андреа повернулась к ней, придвинулась в своем спальнике. Поцеловала между ртом и щекой и положила голову ей на плечо.
— Как красиво… Будем спать?
— Да, давай, — ответила Джованна, всё еще глядя в ходящий ходуном потолок палатки, слушая, как ветер свистит над бескрайней равниной вокруг. Под этот звук она закрыла глаза. В определенном смысле она чувствовала себя в безопасности, будучи уверенной в своей принадлежности к окружающему пейзажу, который позволял ей неторопливо слушать саму себя, как будто мысли текли спокойным ручьем, были фрагментами, иногда складывающимися в кольца, а потом разлетающимися и растворяющимися под светом.
Как-то после обеда стук в дверь разбудил Патрисио. Он вошел в комнату к сестре, но там никого не было. В растерянности он застегнул куртку и замер посреди гостиной. В окно он видел людей рядом с черными пикапами. Опять раздался стук, тяжелый и ритмичный, по три удара. Патрисио сделал глубокий вдох и повернул ручку двери.
За ней стоял сухощавый мужчина, ненамного выше его.
— Добрый вечер, брат, — сказал он, раздвинув губы в подобии улыбки, которая Патрисио показалась гримасой робота. — Меня зовут Бальтасар. Давно хотел с тобой познакомиться.
— У меня нет братьев, — ответил Патрисио надтреснутым, как сухая ветка, голосом.
— Мы все братья в обширном. — Патрисио заметил, что на пурпурной тунике гостя висела коробочка эвкалипта. — Ты знаешь, кто я?
— Сукин сын, который похитил моего отца.
За спиной Бальтасара, рядом с черными пикапами, стояли четверо мужчин. И они явно не привезли коробок с подарками. Они смотрели на Патрисио зловещим и дружелюбным взглядом религиозных фанатиков.
Бальтасар опять изобразил улыбку и продолжил:
— Нет, это совсем не так…
— Чего тебе надо?
— Чтобы ты поехал с нами.
Патрисио отступил на несколько шагов. Вдруг он почувствовал, что бежит, глядя вверх, чтобы взять посланный с другого конца поля пас, что его сестра пытается обойти Месси на входе в виртуальную зону, а у него рука потеет на джойстике, что отец учит его охотиться на кроликов и задерживать дыхание, глядя в их черные глаза, которые внимательно смотрят, прежде чем погаснуть, что что-то толкает его в промежность, что мама бьет его по щекам, что холодный пот течет по спине, дрожит подбородок, подступают слезы, что его тоже сейчас похитят из собственного дома, словно это в порядке вещей.
Слышно было, как кошка мяукает на крыше. Патрисио собрал и сглотнул слюну.
— Ладно, поехали, — сказал он, закрывая за собой дверь.