Не сразу Шаопин узнал, что Ван Шицай женился очень поздно, уже после тридцати. Он не нашел никого на шахтах и тогда поехал к себе домой в Хэнань. Там ему помогли родственники, и он с большими трудами и приключениями женился на Хуэйин. Жена была младше его на восемь лет, но искренне и пылко любила мужа. Она была из деревенских, вести хозяйство ей было не в новинку. Все спорилось у нее в руках. Хуэйин читала и писала плохо, но природной смекалки ей было не занимать. Что же до внешности, то она была знаменитой на весь рудник красавицей.
Шаопин считал свое знакомство с семьей Ван большим счастьем. Может быть, то было заступничество судьбы, всегда сводившей его с добрыми и заботливыми людьми – куда бы он ни шел. В Желтореченске то были секретарь Цао с женой, здесь – семья Шицая. Без этих людей его трудная жизнь была бы еще беспросветнее.
Когда он вернулся в общежитие, ребята уже собирались в шахту и сильно балагурили. Соседи, подмигивая, сказали, что вчера, стоило ему уйти в забой, пришла какая-то бравая «бабца» и утащила всю его грязную одежду. Шаопин обнаружил, что его грязная одежда действительно пропала без следа. Он тут же понял, что это было дело рук Хуэйин. Наверняка она утащила ее стирать. Ему стало тепло на душе.
– Что за бабенка?
– Язык-то не распускай. Жена нашего бригадира, – отрезал Шаопин.
– Эвона как… Шицай-то ни кожи ни рожи, а какую бабу себе оторвал! Чисто куколка, лучше, чем на сцене поют.
Шаопин ничего не мог противопоставить их грубости. Непристойные слова было частью шахтерской жизни. Он и сам часто, не удержавшись, выдавал что-нибудь разэдакое…
Очень скоро настал июнь. В шахте, правда, ничего не изменилось. Та же сырость, тот же холод. Даже в самую страшную жару тому, кто не работал, нужно было натягивать куртку.
Из-за обвала смена Шаопина вылезла на-гора только к десяти утра. Все были едва живые от усталости, но, слава богу, без травм. Несколько десятков человек, как каторжные, волочили свои усталые тела к устью – ждать выезда. На лицах не было и следа улыбки. Они молчали. Все были так покрыты смесью пота и пыли, что только по белкам глаз можно было опознать в них живых людей.
Шаопин выезжал в последней партии. Когда клеть остановилась, он остолбенел: перед ним, улыбаясь, стояла Сяося. Шаопин подумал, что у него галлюцинации. Наверно, что-то с глазами – от солнца, как пить дать. Он сморгнул, но Сяося никуда не исчезла. Она вертела головой, явно высматривая его. Узнать знакомого среди совершенно одинаковых, лаково-черных лиц было сложно.
Шаопин почувствовал, как его вынесло из клети. Он заметил, что поднявшиеся на-гора никуда не ушли, они стояли рядом, полные трепета и изумления, и пялились на незнакомую девушку. Никто не мог понять, откуда появилась эта фея в их черном мире, порог которого не переступала женская нога. Девушка сразу бросалась в глаза. На ней была юбка, и из-под небесно-голубого подола выглядывали совершенно голые, длинные ноги, белые, как срезанный лотос. Тоненький кожаный ремень на талии оттенял белизну блузки. Ее лицо сияло под светом июньского солнца, как свежий цветок.
Наконец Сяося узнала его. Она бросилась к нему и замерла, не зная, что сказать.
Милая моя, не такого Шаопина ты ожидала увидеть, не правда ли? Не этого, покрытого грязью и угольной пылью, черного, как сбежавший из ада голодный бес. Слезы неслышно полились из глаз, оставляя полосы на темных щеках, как горячие ручьи, прорезающие черную землю, рокочущие под золотом спелого лета, сбегая к самому ее сердцу…
Она по-прежнему молчала. Грудина вздымалась от дыхания. Шаопин отер черной рукой заплаканное лицо, ставшее от этого еще грязнее.
– Подожди меня, я помоюсь, – сказал Шаопин, мучаясь от того, что его товарищи пялятся на Сяося.
Шаопин быстро прошел по туннелю. Все плыло, как во сне. Он швырнул оборудование в ламповой и бросился в купальню. Минут за десять Шаопин успел помыться, натянуть чистую одежду и выскочить на улицу.
Сяося ждала у входа. Увидев его, она улыбнулась. Их молчание было полно самых разных чувств.
– Я остановилась в гостинице… Пойдем, – прошептала она.
Он кивнул, и они пошли вместе вверх по склону, в гостиницу. Шаопин чувствовал, что все улыбаются ему вслед. Вот и с лица Сяося не сходит улыбка. Чего улыбаются? Он весь извелся.
В гостиничном номере Сяося первым делом достала из несессера зеркальце и, смеясь, протянула ему. Шаопин посмотрелся и сам прыснул – он так спешил, что не умылся как следует. Вокруг глаз красовались два черных круга, как у панды.
Сяося налила ему в тазик горячей воды, достала свое белоснежное полотенце и круглое мыльце. Поколебавшись немного, он стал умываться. Крохотный кусочек мыла вился в его широкой ладони, как рыбка, – и вот он выскользнул из рук и нырнул под ворот.
Шаопин услышал, как Сяося хихикает у него за спиной. Он почувствовал, как ее нежная рука коснулась его спины. Шаопин замер, боясь пошевелиться. Сяося поймала мыльце и отдала Шаопину, задыхаясь от смеха.
Он плеснул обеими руками себе на лицо, резко обернулся к ней и посмотрел на нее пламенным взглядом.