Иногда он сам не верил, что это правда. Все казалось сном. Быть может, то и правда была химера. Именно – химера. Разве могли они жить вместе? Что это, если не призрак, не иллюзия? Юношеская страсть, влюбленность, романтика, поэзия, не более того. Как могли они пожениться, построить семью, завести детей? Увы, в конечном итоге эти отношения обречены были закончиться трагически. Где-то в глубине его души прятался мрак.
Шаопин не хотел больше думать об этом. Настроение стало мрачным. Солнце село. И земля, и его душа подернулись желтой пеленой. Он посмотрел на свои новенькие часы: стрелка уже остановилась на восьми. В сумеречном свете Шаопин спустился с холма и долго бродил у подножия, прежде чем двинуться в сторону шахты. Как бы там ни было, в двенадцать часов его ждал чернеющий зев забоя…
Шаопин пошел сразу в купальню рядом с управлением и начал первый этап подготовки к спуску – переодевание. Всего в купальне было три этажа, устроенных совершенно одинаково. Рядом с бассейном тянулся длинный ряд шкафчиков. Каждый предназначался только одному человеку и запирался на ключ. Шкафчик Шаопина стоял на третьем.
Было время выезда тех, кто ушел в забой в двенадцать дня. Они шли по темному туннелю, сдавали в ламповой оборудование и по одному выходили в купальню. У них не было сил даже разговаривать. В гробовом молчании шахтеры снимали грязные спецовки. Кто-то сразу заныривал в угольно-черный бассейн с горячей водой, покрякивая от удовольствия. Кто-то спешно затягивался сигаретой, присев на корточки у кафельного борта бассейна или опустившись на пол прямо перед шкафчиком. Все курили по две сигареты, соединив их «паровозиком». По залу разносилось довольное пыхтение и усталые вздохи. Горячий пар, как белый туман, скользил над полом, смешиваясь с запахом серы и аммиака.
Шаопин снял чистую одежду, сунул ее в шкафчик, достал из него пропахшую потом спецовку и быстро натянул на разгоряченное тело с привычной для шахтера неприязнью к любому переодеванию. Особенно противно было делать это зимой, когда потная, черная от угля спецовка ложилась на кожу мокрым, ледяным касанием, от которого била дрожь.
На штанах у Шаопина уже красовалась дырка, прожженная кислотой из шахтной лампы. Хорошо, что не достало до кожи. Многие спускались в забой, сияя прорехами повсюду – в шахте никому не было до этого дела. Ань Соцзы вообще зачастую съезжал в чем мать родила.
Натянув спецовку, Шаопин вышел из купальни, сдал в окошко ламповой жетон, и ламповщица протянула ему фонарь. Ламповая была закупорена со всех сторон, как камера строгого режима, и сообщалась с внешним миром только через крохотное окошко. Внутри работали только женщины – обычно жены инвалидов и шахтерские вдовы. Женщин на руднике было мало, и ламповщицы служили главным объектом шахтерских баек, заигрываний и полуприличных анекдотов. Их хранили бетонные стены, защищавшие от любых приставаний нахалов. Мужики видели только их руки.
Шаопин обмотался фонарем и зашагал по темному туннелю к устью. Раньше в нем был свет, но лампочки сбили проходчики. Вешать новые не было смысла – их ждала бы та же участь. Усталые шахтеры часто выплескивали злобу и раздражение, ломая то, что можно было сломать.
Готовившиеся к спуску толпились в туннеле и на бетонных ступеньках. Все молчали. Были слышны только звуки скользящей вверх-вниз клети. Минут через десять Шаопин съехал вниз. Потом нужно было идти по выработке еще примерно час – то опускаясь, то поднимаясь. До рабочего забоя было с пяток скатов.
Еще не пускали первый заряд. Проходчики ждали в просеке за забойным конвейером – сидели или спали, развалив ноги, прямо на кучах угля, ничем не смущаясь, как крестьяне, приученные лежать прямо на земле. Не было никакого смысла стремиться к чистоте.
Было до противного нечего делать. Всем хотелось поскорее взяться за работу – выезд ждал только тех, кто отработает положенное: раньше сядешь – раньше выйдешь. Но без отпалки нечего было и думать о начале работ.
Курить запрещалось, и мужики в надежде убить время заговорили о бабах. Сперва прошлись по ламповщицам, потом переключились на жен и утехи с ними под одеялом. По темноте забоя прокатывался грубый смех, в неверном свете фонарей посверкивали то тут, то там белоснежные оскалы.
Шаопин, как всегда, достал прихваченную книжку, раскрыл на заложенной странице и стал молча читать, посвечивая себе фонарем. То было «Красное и черное» Стендаля, уже читанное раз в спешке и не оставившее никакого впечатления.
Тут бригадир предложил Шаопину рассказать ребятам, о чем он читает. Сам он был неграмотным, но большим любителем послушать сказителя или посмотреть на актеров. Мужики уже обсосали все подробности постельной жизни друг друга и в один голос стали просить Шаопина развлечь их хорошей байкой.
– Это иностранная книжка, – сказал Шаопин.
– И чего? Иностранцы – тоже люди. Мы как раз таких историй мало знаем. Вали, чего уж там…
– Знаем-знаем, – вставил Ань Соцзы, – там сплошные поцелуи. Это ж самый смак!