Гога вышел из конторы со смешанным чувством огорчения и облегчения, как будто дело для него заключалось не в том, чтобы найти работу, а в том, чтобы ежедневно совершать хоть одну попытку найти ее. Но настроение от неудачи сегодня не испортилось: отказ отказу — рознь, и он тут же решил идти к Моллеру. Это была одна из старейших и солиднейших шанхайских фирм, поступив куда, можно было проработать в ней всю жизнь и уйти в отставку обеспеченным человеком. Фирма располагала своим торговым флотом, владела в городе огромным недвижимым имуществом, имела многочисленные дочерние предприятия — словом, целая империя. Известно было и как курьез передавалось из уст в уста, что владелец всего этого несметного богатства Моллер — старый венгерский еврей, давно получивший британское подданство, в незапамятные времена переселившийся в Шанхай и разбогатевший, как и большинство шанхайских супермиллионеров, на торговле опиумом, — человек суеверный. Когда-то цыганка предсказала ему, что он умрет, как только закончится «то, что у тебя сейчас строится», и с тех пор во владениях Моллера строительство не прекращалось: заканчивался жилой дом в резидентском районе, начинали строить какой-нибудь склад, потом перестраивали верфь, причал или еще что-нибудь. Поэтому было принято считать, что у Моллера работа всегда найдется. Все дело в том — какая.
Главная контора Моллера помещалась на Банде, в одном из величественных, массивных зданий с колоннами и парадным фронтоном, которые составляли своеобразную красоту знаменитой шанхайской набережной. И снова, едва Гога оказался внутри, в огромном холле с полированным мраморным полом и опять же колоннами, неуверенность охватила его. Но он уже начал привыкать к этому ощущению и, частично подавив его в себе, поднялся на указанный ему этаж.
Тут его ждала неожиданность. На лестничной площадке, на которую выходили коридоры из обоих крыльев здания, стояли несколько молодых людей, все русские и двое из них даже знакомые. Оказалось, что они тоже пришли в надежде получить работу, правда, претендовали на любую: охранников на пароходах, ночных сторожей, прорабов или десятников на какой-нибудь стройке. У тех, которые знали Гогу, при виде его на лицах выразилось удивление — ведь им было известно, что он получил высшее образование, значит, имеет основание претендовать на лучшую работу. Он и претендовал, но ему казалось неудобным пройти прямо в контору, когда все эти молодые люди стоят здесь. И Гога тоже остановился и вступил с ними в разговор. Выяснилось, что они ждут кого-то, кто должен объявить, есть ли свободные вакансии и какие именно. Ясно было, однако, что это не те места, которые могут интересовать Гогу. Поэтому, постояв еще немного, он все же прошел в левый коридор, где у первой же двери столкнулся со своим знакомым по футбольным соревнованиям неким Осетровым, который, однако, чтоб его фамилия звучала менее по-русски, писал ее через латинское дубль-ве и произносил соответственно: Осетроу. Гога таких терпеть не мог, и потому они, хотя не раз играли друг против друга, приятельских отношений не установили, а лишь раскланивались при встречах. Сейчас Гога вспомнил, что Осетров занимает у Моллера важный пост и мог бы оказаться весьма полезным, если б захотел. Но захочет ли? Выбора не было, и Гога, улыбнувшись (и казня себя за эту улыбку), поздоровался с ним. Осетров — человек лет тридцати, чопорный, очень подтянутый, с рыжеватыми усами щеточкой, на манер английских военных, ответил сухо и почти не задержавшись выслушал Гогин вопрос о работе.
— No, I don’t think we have anything for you, — отрицательно покачав головой, проговорил он, продолжая двигаться в глубь коридора. Он шел, глядя прямо перед собой и больше ни разу не взглянул на Гогу. — You should apply to this department[57]. — И он коротким кивком указал Гоге на дверь, мимо которой они как раз проходили.
Гога остановился в растерянности, чувствуя, что кровь приливает ему к лицу и оно буквально пышет жаром. «Опять мордой об пол», — мысленно повторил он где-то слышанное выражение. Для того чтобы получить такой ответ, совсем не обязательно было услышать его от знакомого.
— Ну что? Что он сказал? — окружили Гогу молодые люди на площадке, но Гога чувствовал себя, как в тумане. Ему было стыдно, словно он совершил какой-нибудь недостойный поступок, хотя ни в чем перед ними не был виноват, а перед Осетровым тем более. Он стоял, никого не слыша и ничего не замечая, и лишь старался взять себя в руки. Когда ему наконец это удалось, он решительно сказал себе: «Все! Больше никуда не пойду! Хватит унижений!» И эти категоричные, беззвучные выкрики, хотя в глубине души он понимал их вздорность, вернее, невозможность осуществить, немного успокоили его. Он сел в трамвай и поехал на французскую концессию.
