Путь был неблизкий, занимал около часу, и за это время Гога совсем остыл, но, пытаясь выдержать марку, продолжал говорить себе, что больше никуда не пойдет. Но теперь уже он хотя бы признавал, что и сидеть сложа руки невозможно. Надо найти какой-то другой вариант. Он перебирал все возможности и вдруг наткнулся на одну, действительно стоящую: Крысинский! Вот к кому надо обратиться, вот кто может помочь и захочет помочь. Как это раньше не пришло в голову?
Крысинский — видная фигура в местном обществе, занимает крупный дипломатический пост, человек, как говорят, очень состоятельный и с большими связями. К нему обратиться не стыдно, тем более после такого успеха именно по его предмету.
На следующий день, выждав, когда жара чуть-чуть спала, Гога отправился к своему бывшему профессору. Для такого случая он надел свой лучший летний костюм из недавно вошедшего в моду белого до голубизны shark-skin’а. Крысинский жил не близко, в фешенебельном резидентском районе концессии, занимая небольшую виллу, окруженную садом. Поскольку никакой общественный транспорт туда близко не подходил, Гога взял у соседа велосипед.
Меньше чем за полчаса он был на Рут Фергюссон. Тихая, чопорная улица утопала в зелени. По тротуарам китаянки-няни, амы, как их здесь называли, за ручку вели холеных, хорошо ухоженных иностранных ребятишек в ближайший сквер. Китайцы-слуги, в безупречно белых куртках, прогуливали на цепочках и, как полагалось по муниципальным правилам, обязательно в намордниках собак самых диковинных пород, вымытых так чисто, что и человек мог бы позавидовать. Все было так чинно, так благопристойно, что даже дети не плакали и не проказничали, даже собаки не лаяли, хотя собаки, как известно, не любят велосипедистов. Скучно было на Рут Фергюссон!
Гога подъехал к зеленой калитке, на которой белой краской было аккуратно и даже не без лихости выведена цифра «16». За невысокой светло-бежевой стеной из тесаного камня виднелся двухэтажный дом того же цвета, с плоской крышей и открытыми террасами. Гога любил такой стиль: смесь модерна и субтропической архитектуры.
Прислонив велосипед к стене, Гога стал приводить себя в парадный вид: снял с брюк зажимы, надел и одернул пиджак, который всю дорогу висел у него на руле, подтянул галстук и пригладил волосы. За всеми этими манипуляциями с улыбкой наблюдал стоявший у калитки высокий, представительный китаец средних лет в белоснежной ливрее и темных брюках европейского фасона — явно повар или старший слуга этого дома, вышедший подышать свежим предвечерним воздухом.
Когда Гога закончил и, сделав глубокий вдох-выдох, чтоб дыхание стало равномерным, направился в его сторону, китаец, еще шире улыбнувшись, изобразил на лице легкую, но вполне дружескую гримасу и помотал отрицательно головой. Гога остановился.
— Monsieur n’est pas chez lui, — неожиданно на довольно приличном французском языке ответил китаец на Гогин немой вопрос. — Monsieur reviendra dans un mois[58].
Гога опешил: что за невезение!
— Il n’est pas à Changai?[59] — пытался уточнить Гога.
— Oui, oui. Parti. Touts les deux parti. Reviendront dans un mois[60].
Гога стоял не столько огорченный, сколько удивленный. Ему даже смешно стало: а он-то вырядился, стоял на тротуаре, охорашивался. Выходит, все это для китайца-повара? Что же теперь делать? Ну, прежде всего возвращаться восвояси, отдохнуть, потом пойти в кино. Идет хорошая картина «Кровь и песок» — Рита Хэйворт, Линда Дарнелл и Тайрон Пауэр. А завтра будем думать, что дальше делать. Утро вечера мудренее.
Но завтра пришлось думать о другом. Когда Гога пришел утром к Журавлевым, Ольга Александровна молча протянула ему полученную ночью телеграмму из Харбина. Текст ее гласил:
«Гогочка, папа опасно болен. Мама».
Содержание не оставляло никаких сомнений, да к тому же тетя Оля смотрела на него так, как еще никогда не смотрела: столько грусти и нежности было в ее взгляде.
Гога стоял молча, держал в руке бланк и даже думать связно не мог. Михаил Яковлевич был на службе, Аллочка у подруги, они были вдвоем с теткой, крестной матерью, почти сестрой, — она ведь выросла в том же доме, в той же семье, что и он сам.
— Как ты думаешь… — начал Гога и не договорил.
Тетя Оля стояла и все так же снизу вверх ласково смотрела ему в лицо.
— Я думаю, Гогочка, надо быть готовым ко всему.
