Как странно все же, думал Гога, ведь не такой уж близкий человек, а что-то привело к нему именно сегодня, в тот самый час, когда стало известно, что умирает отец. И подумав, Гога понял, что именно это и влекло его сюда, к другому умирающему. Неосуществимая потребность быть около отца в эти роковые часы тянула его к человеку, на котором он видел отблеск последней доблести грузинского оружия, человеку, так чтившему его отца и тем в эти минуты становящемуся как-то по особому близким.
Пулария изменился неузнаваемо. Он лежал на спине, обросший рыжеватой щетиной, с глубоко запавшими щеками и заострившимся носом, который у него и до болезни был длинный и хрящеватый. Увидев Гогу, он с усилием улыбнулся и хотел что-то сказать, но дежурившая при нем почти безотлучно Евдокия Степановна — жена Шалико Джинчарадзе — жестом велела ему молчать. В груди у Пулария булькало и переливалось, и он время от времени, с трудом привставая на локте, сплевывал в специальный сосуд, после чего в изнеможении вновь откидывался на спину и закрывал глаза.
Гоге стало жутко: неужели и папа сейчас лежит вот такой же изможденный и беспомощный и уже ни у кого нет ни сил, ни средств ему помочь? И сына, старшего сына, нет около него, а, может быть, нет и дочери. Успела ли Лена приехать? Из Дайрена до Харбина поезд идет ровно сутки, но давно ли папа заболел? Гога не знал, чем отец болен на этот раз. Чаще всего у отца бывал бронхит, последнюю зиму он два раза тяжело болел воспалением легких. А что сейчас?
Пулария еще раз с усилием приподнялся на локте и сильно откашлялся, пытаясь прочистить горло. Потом он снова откинулся на подушку, но глаза не закрыл. Видно было, что он хочет что-то сказать и собирает силы.
— Георгий, — заговорил он негромко, но вполне внятно, устремив на Гогу свои серо-зеленые, глядящие уже о т т у д а глаза.
— У меня в чемодане… завернуты… в наш флаг… погоны… Возьми их себе… сохрани…
Он хотел сказать что-то еще, но, как бы чувствуя, что договорить до конца не удастся, только слабо повел рукой.
— Вы сейчас идите, Гога, — вполголоса проговорила Евдокия Степановна, наклонившись к Гоге, — а то он волнуется.
За суровой, даже грубоватой внешностью этой женщины скрывалось отзывчивое и щедрое сердце. Сама она была из-под Тамбова, за Шалико Джинчарадзе вышла замуж в Сибири, но местные грузины называли ее «грузинской мамой», хотя некоторые были не младше ее. И стол на праздники она накрывала чисто грузинский, и хачапури пекла, как никто.
Повинуясь Евдокии Степановне, Гога встал. Что-то надо сделать. Он наверняка видит Луарсаба Пулария в последний раз. Гога смотрел на него. Больной снова закрыл глаза. Грудь его высоко вздымалась и опускалась. Одна рука была вытянута вдоль тела, другая лежала на груди, непроизвольно поднимаясь и опускаясь вместе с нею. Гога смотрел на эту руку со смешанным чувством отчуждения и боязливости — это не была нормальная человеческая рука: кожа туго обтягивала фаланги пальцев и на выпиравших суставах — побелела. И все же это была рука, державшая когда-то оружие и защищавшая Грузию. Сделав усилие над собой, Гога шагнул в сторону кровати и, наклонившись, поцеловал ее — сухую и неожиданно горячую, но уже не имевшую силы двигаться. Она слегка дрогнула, пальцы на ней выпрямились, и Гога заметил, что Луарсаб Пулария на несколько мгновений открыл глаза. Потом он их снова закрыл и, как рассказывала впоследствии Евдокия Степановна, больше уже не открывал.
На следующее утро Гогу разбудил стук в дверь. Из-за жары спавший в одних трусах, Гога накинул халат и выглянул в коридор. Там стоял хозяин квартиры.
— Сейчас звонили ваши родственники. Просили немедленно прийти.
— Хорошо, спасибо. А который теперь час?
— Половина девятого.
Хозяин удалился, а Гога вернулся в комнату и остановился посреди. Только сейчас в него стало проникать сознание того, что он услышал. Тетя Оля и Михаил Яковлевич просят немедленно прийти. Значит важные новости из Харбина. Дальше думать не хотелось. Не надо. Еще успеется. Нарочито не спеша он прошел в ванную, побрился, принял душ, так же тщательно, как всегда, разделил волосы на боковой пробор, все время стараясь думать о каких-нибудь пустяках. Он оттягивал встречу с Журавлевыми. Только одежду Гога выбрал построже: надел белую сорочку, бежевые брюки. Ничего кричащего.
Через полчаса он был на месте. Хозяйка квартиры — пожилая русская дама — открыла наружную дверь почти в то же мгновение, когда Гога позвонил, — словно ждала его. Она и всегда была приветлива, а сегодня поздоровалась с особой сердечностью, но тут же ушла в кухню.
Гога поднялся по узкой лестнице — каждый шаг давался с трудом, словно на эшафот поднимался — и открыл дверь к своим. В комнате, помимо Журавлевых, находилась жена Сидамонидзе — Мирра Тимофеевна, дружившая с Ольгой Александровной. Женщины сидели рядом на кушетке. У тети Оли глаза были красные. Михаил Яковлевич у обеденного стола с каким-то ожесточением тянул дым из трубки. Аллочка жалась к отцу и выглядела испуганной.
На столе перед Журавлевым лежал телеграфный бланк, на который он молча указал.
