— Не буду я петь сегодня, не могу, — несколько раз повторил он, нервно поднося бокал к губам, но больше не пил, лишь смачивал горло.
Он действительно трезвел на глазах, и настроение у него вновь менялось. Он уже не плакал — нельзя артисту плакать по-настоящему при публике, плакать ему сейчас можно было бы только в образе, исполняя песню. Именно потому он был не в состоянии петь. Он несколько раз вставал, выходил куда-то, потом возвращался. Последний раз он вернулся приободрившийся, поговорил о чем-то с музыкантами и, сев за столик, облегченно сообщил Гоге:
— Ну, все устрроено. Со ста’иком догово’ился. — Он имел в виду хозяина «Ренессанса» — прижимистого и крутого грека. — Сейчас выйду к ним, — он указал острым подбородком в сторону сада, — один рраз спою, и мы уедем. А вы пока позвоните Биби. Если она дома — поедем к ней.
Биби оказалась дома и ответила, что ждет.
— Ну вот и отлично. Прроведем тихий, семейный вече’, — отреагировал Вертинский.
Он вышел в сад на небольшую, эстраду. Все сразу стихло. Публика заждалась этого момента.
— Д’узья мои, — сказал Вертинский своим обычным чуть надтреснутым, тихим голосом, доносившимся, однако, до каждого: — Я должен вас ого’чить. Я не могу петь сегодня… В такой день…
Он сделал выразительную паузу, не досказав, но Гога, вглядываясь из полутьмы пустого зала в лица людей в саду, чувствовал, что все поняли и не в претензии, хотя и разочарованы.
Вертинский продолжал:
— П’иходите завт’а, п’иходите послезавт’а. Я буду вам петь все, что вы захотите, я буду много петь. А сейчас я спою вам всего одну песню. Только одну. Единственную, кото’ую я в состоянии сегодня петь.
И, повернувшись к оркестру, Вертинский дал знак начинать. К полной неожиданности для Гоги и для всех, оркестр заиграл «Марсельезу». Но музыканты играли ее на русский лад — замедленно и монотонно. Вертинский недовольно обернулся и руками, головой, притоптыванием ноги дал нужный бравурный темп.
зазвучали слова бессмертной песни, ставшей гимном великой нации, и вокруг словно запахло порохом, словно послышался шелест овеянных славой, победоносных знамен Франции. Песня не подходила к стилю Вертинского, к его человеческому и актерскому темпераменту, но исполнял он ее с таким глубоким чувством, так проникновенно, что Гога ощутил, как спазма сжимает ему горло.
Фанфарный звук этих строк всегда особенным образом действовал на Гогу. Ему хотелось почувствовать себя среди добровольцев, идущих сражаться за свободу всех народов, за равенство и братство людей. С такой музыкой, с сознанием правоты и святости своего дела и смерть не страшна.
«Марсельеза» кончилась. Вертинский поклонился, резко повернулся и ушел с эстрады в зал. Там, подойдя к Гоге, он обнял его за плечи и сказал:
— Пойдем!
У Биби, к удивлению Гоги, они застали Женю Морозову. Биби, открывшая им дверь, заговорщицки улыбнувшись, сказала Гоге:
— Сейчас я тебя познакомлю с очень красивой женщиной!
К Вертинскому эти слова не относились: всем его близким людям было известно, что у него роман, — причем платонический! — с молоденькой девушкой-грузинкой. Вертинский был всерьез влюблен, и для него другие женщины перестали существовать. Такого, как он сам признавался, в его жизни еще не бывало. Конечно, тут было еще немного и от игры, но чувство он несомненно испытывал серьезное.
Женя Морозова, опершись о локоть, полулежала, поджав под себя ноги. Между ней и тем местом тоже на тахте, где сидела Биби, помещался лакированный китайский поднос с чашечками кофе и хрустальный графин. Коньяк в нем поигрывал золотистыми лучиками, выпархивавшими из коричневого нутра.
— Вот, Женя, познакомься — Гога Горделов, член нашей семьи, — сказала Биби, делая жест в сторону вошедших. От Гоги не ускользнуло, что Вертинского она не представила. Значит, они знакомы. Это почему-то было неприятно Гоге.
Женя тоже немного удивилась, увидав Гогу, но лишь на мгновение и тут же, приветливо улыбнувшись, отозвалась:
— Ну, с Гогой мы — друзья детства!
Она протянула ему руку, которую Гога, немного смутившись (целовать — не целовать?), все же поцеловал.
— Ах, даже друзья… — подняв брови и слегка наклонив голову, с многозначительной улыбкой проговорила Биби.
— Именно друзья, — делая упор на втором слове, повторила Женя. — Разве не так, Гога?
— Конечно, конечно, — поспешил тот подтвердить.
— Ну и тем хуже для тебя, — насмешливо констатировала Биби. — Саша! Как тебе нравится этот альтруист, неоплатоник? Он, видишь ли, водит дружбу с красивыми женщинами. Чему он может научить внуков?
— «Он был д’угом Магдалины, Только д’угом, не мужчиной», — меланхолически процитировал слова собственной песни Вертинский и тут же, без всякого перехода, потребовал: — Бибка, я голоден. Целый день пью и ничего не ем. Если ты меня не поко’мишь, до ут’а не дотяну. Умрру от истощения.
