— Сейчас, Сашенька, сейчас, миленький. Ван еще не ушел. Через десять минут все будет готово. А пока — пейте коньяк. Луи мне презентовал полдюжины «Наполеона». Пятидесятилетней выдержки.
— Не может быть! Где он достал? Это такая рредкость, — удивился Вертинский.
— Ему из Франции прислали. Ты же знаешь Луи, он себе ни в чем отказывать не любит.
— А ну, покажи бутылку!
— Ты что? Сомневаешься?
— Нет, но все же… П’иятно в рруках поде’жать.
Биби подошла к бару, открыла створку и сняла с полки темно-зеленую, причудливой формы бутылку с выдавленным изнутри вензелем «N». Вертинский бережно взял ее в руки и подержал, оглаживая взглядом, потом повернул к свету так, чтобы прочесть то, что написано на этикетке.
— Рразлив 1891 года, лучший за столетие! — воскликнул он и замолчал, покачивая головой и продолжая любоваться бутылкой. Потом с грустной улыбкой, с какой люди вспоминают безвозвратно минувшее, проговорил: — Последний рраз я пил этот рразлив десять лет назад с п’инцем Уэльским. Он меня угощал, хотя вообще был скуповат. Когда наезжал в Па’иж, он неп’еменно п’иходил слушать меня в «Альгамбрру».
— И понимал что-нибудь? — спросила Биби с иронической улыбкой.
— П’едставь себе… Хотя по-ррусски не знал ни аза — был моим поклонником. И вообще слыл большим чудаком. В тот рраз — я это хоррошо запомнил — был в смокинге, а под смокингом се’ый свитерр. П’едставляете себе? Он ррасказывал, что в «Мулен Рруж» его в таком виде не пустили.
— Наверное, был взбешен? — спросила Женя заинтересованно.
— Ничуть. Сказал, что они прравы. Он вообще был славный малый, но со стрранностями. Чудил во всем. Это стоило ему п’естола.
— Ну да, брак с разведенной американкой, — кивнула головой Женя. — Как ее?…
— Миссис Симпсон, — подсказал Гога.
— Ну, этот бррак был только для п’офо’мы, — небрежно махнул рукой Вертинский.
— Ах, вот оно что… — протянула Биби, единственная из присутствующих сразу понявшая, что имеется в виду.
— А ты не знала? — удивился Вертинский.
— А потом вам еще приходилось его встречать?
— После от’ечения? Один рраз. Он гово’ил, что теперь чувствует себя горраздо лучше, что нет ничего п’иятнее свободы… От всех условностей, от светских обязанностей.
Подали ужин, но ел один Вертинский и то вяло, хотя и грозил перед тем, что съест все без остатка и никому ничего не достанется. Он был явно не в форме, хотя при дамах старался крепиться и не заговаривал о том, о чем болела в тот вечер его душа. А Биби бросала жадные взгляды на Женю, и Гога, заметивший это, почувствовал себя здесь лишним. У него испортилось настроение, и он решил, как только наступит удобный момент, — откланяться и уйти. Он был зол на Биби, зол на Женю, зол на Вертинского за то, что тот притащил его сюда и поставил в глупое положение.
Дождавшись, когда ужин наконец закончился, он демонстративно взглянул на часы и сказал:
— О, уже второй час! Мне пора… Завтра тренировка.
— Посиди еще немного, — без большой убежденности произнесла Биби.
— Нет, не могу. Надо идти, — ответил Гога, вставая.
Неожиданно встрепенулась и Женя.
— И я тоже пойду. Пора. Завтра утром рано вставать. Гога меня проводит.
Ее Биби принялась уговаривать остаться куда более энергично:
— Ты же говорила, что завтра свободна… — голос Биби звучал даже обиженно.
— Днем — да. А утром — репетиция. Мы с Мануэлем новый номер готовим. — Женя выворачивалась, и это было ясно для всех.
— Ну, когда же мы увидимся? — не отставала Биби.
— Я сама тебе позвоню.
— Завтра? В какое время?
— О, специально не жди. Как-нибудь на днях. Когда будет время.
Это был только чуть припудренный, решительный отказ, но природная незлобивость и чувство юмора возобладали у Биби над обидой, и она заговорила, обращаясь к Вертинскому:
— Вот, пожалуйста. Пускай его после этого в приличный дом, — она сделала жест в сторону Гоги. — Ну сам скажи, Саша, чему он может научить внуков?
— Да, надо будет обсудить этот вопррос на семейном совете, — в тон ей отозвался Вертинский, но весь вид его показывал, что привычная игра его сегодня не тешит.
Несмотря на то что Биби все обернула в шутку, Гога чувствовал себя неловко: получалось так, будто он уводит с собой Женю, чего, увы, на самом деле не было.
— Биби меня усиленно обхаживает, но никак соблазнить не может, — со смехом говорила Женя и при этом упрямо встряхивала головой, как делала это когда-то еще в детстве. Она и похожа сразу стала на ту встреченную на даче длинноногую, угловатую, строптивую девочку, несмотря на перекрашенные в ярко-черный цвет волосы и внешность креолки.
Они сидели у нее в комнате на диване и пили только что приготовленный, на какой-то особый латиноамериканский манер, кофе, варить который Женю научил Родригес.
— Могу тебя пригласить взглянуть на мое обиталище, — сказала Женя, когда они подъехали к дому, где она жила, неожиданно переходя на «ты». Гога вспыхнул от приятного смущения и не сумел скрыть его от своей спутницы. А она, заметив это, добавила, улыбаясь, но серьезно: — Только чтобы мне — ни-ни! Без глупостей! Ты меня понял?
Гога поспешил ответить:
— Что вы, Женя, что вы!
