На следующей неделе Жюльен пришёл к ней в гости вечером, после обеда. Он в первый раз поговорил с матерью об Аннете, и ему хотелось укрепиться в своём решении. В этот вечер они были одни: Марка Леопольд повёл в цирк. Около одиннадцати Жюльен собрался уходить, и Аннета решила проводить его, чтобы пройтись пешком и подышать прохладным воздухом ночи. Но когда они дошли до его дома, Жюльен встревожился при мысли, что Аннета будет возвращаться одна. Страх его только рассмешил Аннету, но он непременно хотел проводить её, и она не протестовала, потому что ей хотелось подольше побыть с ним. Они пошли обратно, выбирая самую длинную дорогу, и сами не заметили, как очутились на высоком берегу Сены. Была тёплая июньская ночь. Они сели на скамью. Шумели тополя над тёмной рекой, на воде играли красные и золотые огни фонарей. Небо казалось далёким, звёзды были такие бледные, словно город-пиявка высосал из них всю кровь. Внизу было светло, а наверху, где сидели Аннета и Жюльен, царила тёмная ночь. Оба молчали (слова уже не могли выразить их чувства) и не поднимали глаз, но каждый читал в душе другого. Сердцу Аннеты было горячо от желаний, которые она угадывала в Жюльене. Он сидел неподвижно, скованный робостью, не смея даже взглянуть на Аннету. А она, не поворачивая головы, улыбалась в темноте и, любуясь красными отблесками на воде, видела не их, а Жюльена. Он никогда не решится!.. И вдруг она наклонилась и поцеловала его…
Домой Жюльен вернулся опьянённый любовью и благодарностью, но в мозгу у него засело коварное жало глухого беспокойства… Злые слова матери о «бедных и беззастенчивых девушках, которые охотятся за мужьями», он сразу же с гневом вырвал из памяти, но кончик занозы остался под кожей. Ему было стыдно за себя. Он мысленно просил у Аннеты прощения. Он знал, что оскорбительное подозрение было ложно. Он свято верил Аннете. И всё-таки его что-то мучило. Каждая новая встреча с ней усиливала эту тревогу. Независимость Аннеты, непринуждённые манеры, свободомыслие и смелость суждений, в особенности в вопросах морали, спокойное отрицание всяких предрассудков — всё пугало Жюльена. Его кругозор был тесен, как его костюмы, нравом он был несколько угрюм, склонен к суровости. Аннета же, наоборот, отличалась широкой терпимостью и жизнерадостностью. Жюльен не понимал, что она может в своей личной жизни быть такой же суровой пуританкой, как он, а к другим подходить с иной меркой, их собственной, и проявлять к ним ироническую снисходительность. Терпимость и юмор были чужды Жюльену, смущали его. Аннета это заметила, и когда он судил о чём-либо несправедливо, с чрезмерной прямолинейной строгостью, она не пыталась навязывать ему свою точку зрения: она подсмеивалась над этой наивной непримиримостью, которая ей даже отчасти нравилась. Её насмешливые улыбки тревожили Жюльена ещё больше, чем её речи. У него создавалось впечатление, что о некоторых вещах Аннета знает больше, чем он. Это так и было. Жюльен спрашивал себя: насколько больше? И что она, в сущности, знает? Какого рода опыт она успела приобрести?
Этого человека с тонкой духовной организацией, но скудными жизненными силами, так же как и его мать (её недоброжелательные замечания этому способствовали), безотчётно тревожила здоровая, цветущая Аннета, излучавшая жизнерадостность. Она вызывала в нём и страстное влечение и робость. Во время их прогулок вдвоём он казался себе таким жалким заморышем рядом с ней. Ещё больше смущала его великолепная непринуждённость Аннеты в любой обстановке. Если бы Аннета заметила его смущение, оно бы ей понравилось, но Жюльену оно казалось унизительным. Аннета ничего не замечала. Она была вся поглощена тем, что пело у неё внутри. Ей не приходило в голову, что никто этой песни сердца не слышит, и она не понимала тревожных взглядов Жюльена, когда он мысленно спрашивал себя:
«Кому и чему она улыбается?..»
Аннета в эти минуты казалась ему такой далёкой!..
Он по-прежнему — нет, больше прежнего — ценил высокие качества её ума, душевную энергию. И в то же время Аннета оставалась для него опасной загадкой. Его раздирали два противоположных чувства: непобедимое влечение к ней — и смутное недоверие, как бы остаток первобытного инстинкта, возвращающего мужчину и женщину наших дней к изначальной вражде полов, для которых плотская любовь была своего рода борьбой. Это недоверие — инстинкт самозащиты — пожалуй, сильнее всего в таких мужчинах, как Жюльен, — с острым умом, но недостаточным опытом. Так как они не знают женщин, они считают их либо проще, чем они есть, либо воплощением коварства.
