Мальчики растерянно смотрели на него. Один попробовал пошутить, но Марк, ещё сжимая камень в окровавленных пальцах, злобно уставился на него из-под нахмуренных бровей. Он был бледен как смерть, и губы у него дрожали. Мальчики обратились в бегство. Издали до Марка донеслись их смех и пение. Стиснув зубы, он пошёл домой. Дома ничего не рассказал. Но ночью, в постели, вдруг вскрикнул. Аннета обняла его. Всё его хрупкое тело дрожало…
— Тебе страшный сон приснился? Ну, ну, тише, родной, не бойся!..
А он думал:
«Я её убил. Теперь я знаю, что такое смерть».
Какое-то жуткое чувство гордости тем, что он теперь знает, видел, что он своими руками отнял жизнь, и ещё другое чувство, которого Марк не понимал, — смесь ужаса и влечения, то необъяснимое, что связывает убийцу с его жертвой, пальцы, липкие от крови, — с размозжённой головой… Чья это кровь?.. Несчастная кошка перестала дышать. А он, её убийца, ещё переживал её предсмертные муки…
К счастью, в этом возрасте ум не бывает долго одержим одной и той же мыслью. Мысль, мучившая Марка, стала бы опасна, если бы он сосредоточился на ней. Но другие образы пронеслись через мозг и проветрили его. Всё же та мысль оставалась где-то в глубине и время от времени напоминала о себе мрачными вспышками, поднимавшимися в сознании, как тяжёлые пузырьки воздуха поднимаются на поверхность ручья с илистого дна. Под мягкой коркой души скрыто твёрдое ядро: мысль о смерти, о силе, которая уничтожает… «Меня убивают, и я тоже могу убить… Но я не хочу быть убитым… Ну-ка, кто кого? Я буду бороться…»
Эта гордость, это тёмное тщеславие укрепляли его, как стальная оковка… Откуда взялась эта сталь в его характере, как не от матери, которую он тем не менее презирал и за несдержанность, и за то, что её любовью можно было играть? Марк знал, что это от неё! Даже в те времена, когда он больше любил Сильвию, потому что она его баловала, он чутьём угадывал, что Аннета выше её, и, быть может, пытался подражать матери. Но он считал нужным обороняться от захватнических стремлений этой женщины, которая слишком его любит и грозит заполнить собой всю его жизнь. И Марк по-прежнему был настроен против матери и держал её на расстоянии. В ней он тоже видел врага.
Сильвия исчезла с их горизонта. Озлобление первых месяцев прошло, и она испытывала уже лёгкие угрызения совести при мысли о сестре, которой, должно быть, трудно теперь живётся. Она ожидала, что Аннета обратится к ней за помощью; она не отказала бы ей, но сама предлагать не хотела. Однако Аннета скорее дала бы себя разрезать на куски, чем стала бы просить о чём-нибудь Сильвию. Обе сестры упорствовали. Встречаясь на улице, они спешили пройти мимо. Но, увидев как-то раз на улице маленькую Одетту с одной из мастериц, Аннета не могла сдержать порыва нежности: она взяла девочку на руки и крепко расцеловала. Сильвия тоже, встретив Марка, когда он шёл домой из школы (он сделал вид, что не замечает её), остановила его и сказала:
— Ты что это, не узнаёшь меня?
И, верите ли, этот зверёныш сделал каменное лицо и сказал только два слова:
— Здравствуй, тётя!
После разрыва матери с Сильвией он самостоятельно сделал некоторые выводы. И, справедливо или нет, счёл нужным принять сторону матери… «My country, right or wrong…»[51] У Сильвии от гнева даже дух захватило. Она спросила:
— Ну, как у вас, всё благополучно?
Марк ответил сухо:
— Да, всё в порядке.
Сильвия смотрела, как он уходил, надутый и красный от напряжения. Он был чистенько и прилично одет. Сопляк! «Всё в порядке»… Она готова была дать ему затрещину!
То, что Аннета сумела без её помощи выпутаться из нужды, только усилило досаду Сильвии. Но она не упускала случая узнать что-нибудь о сестре и не отказалась от желания ею командовать. Если не на деле, то хоть мысленно! Ей было известно, какую строгую жизнь ведёт Аннета, и она не понимала, зачем та обрекла себя на воздержание. Сильвия достаточно хорошо знала сестру и была уверена, что женщина её склада не создана для такого душевного самоограничения и жизни без радостей. Как можно до такой степени насиловать свою природу? Кто принуждает её к этой вдовьей жизни? Не нашлось мужа, так ведь немало найдётся друзей, которые рады были бы скрасить ей эту жизнь. Если бы Аннета пошла на это, Сильвия, быть может, меньше уважала бы её, но сестра стала бы ей ближе.
Не одна Сильвия удивлялась. Аннета и сама не больше Сильвии понимала, что побуждает её вести монашескую жизнь, откуда этот дикий страх, заставлявший её избегать не только всякой возможности, но и самой мысли о тех естественных человеческих радостях, которых ей не может запретить никакая религия, никакие законы общественной морали. (В церковную мораль она не верила. И разве она не была сама себе госпожа?)
«Чего я боюсь?»
«Себя самой…»
