При этом она обводила взглядом окружающих, чтобы их… нет, чтобы себя убедить в этом. Один раз, подойдя к кровати, она нагнулась над мёртвой девочкой и стала говорить ей ласковые слова. Для Аннеты было пыткой слушать это, ей хотелось, чтобы сестра замолчала. Но Леопольд тихонько умолял её не мешать Сильвии — пусть утешается иллюзией.
Иллюзия рассеялась сама собой. Сильвия вернулась на место, опять взялась за работу и ничего больше не говорила. Вокруг неё разговаривали, но она не слушала. Скоро умолкли и остальные. В комнате нависло унылое молчание… Вдруг Сильвия закричала. Это был протяжный крик без слов. Упав грудью на стол, она стала биться о него головой. Быстро убрали иголки и ножницы. Когда Сильвия смогла заговорить, она стала проклинать бога. Она в него никогда не верила, но надо же отвести душу! И, грозно сверкая глазами, она осыпала бога грубыми ругательствами…
Она скоро обессилела, и её отнесли в постель. Она лежала неподвижно. Аннета не отходила от неё, пока она не заснула.
Домой Аннета возвращалась совсем разбитая. Над улицами уже вставал белёсый рассвет… Марк не спал. Она стала раздеваться, дрожа от холода. Но в последнюю минуту, когда уже собиралась лечь в постель, она босиком, в одной рубашке бросилась в комнату сына. Слишком много она за этот день перестрадала, слишком долго крепилась! Она страстно целовала мальчика в губы, в глаза, в уши и шею, целовала ему руки и ноги, твердя:
— Родной мой, маленький мой… Ты не оставишь меня, не оставишь?..
Марк был испуган, смущён, сильно взволнован. Он плакал вместе с нею, жалея больше себя, чем других. Но и других тоже. Сейчас он почувствовал горечь своей утраты, он оплакивал эту любовь, которую раньше отвергал. С нежностью и грустью он вспоминал тот вечер, когда был болен и Одетта пробралась к нему. И подумал:
«А всё же умер не я! Я жив!..»
Аннета дрожала при мысли, что предстоит ещё такой же день. У неё на это не хватило бы сил. Но всё дальнейшее переживалось уже не с такой ужасающей остротой, как в первые часы. Когда страдание доходит до высшей точки, оно неизбежно начинает спадать. От него либо умирают, либо привыкают к нему.
Сильвия взяла себя в руки. Лицо её было мертвенно-бледно, у носа и в углах рта залегли жёсткие складки (они, хотя потом и сгладились немного, навсегда оставили след на лице Сильвии). Но она была спокойна, деятельна, занялась вместе с мастерицами кройкой и шитьём траурных платьев. Она отдавала распоряжения, надзирала за всем, сама работала, движения её рук были точны и так же уверенны, как и взгляд. Когда она примеряла Аннете платье, та боялась проронить слово, которое могло бы напомнить Сильвии о похоронах. Но Сильвия сама о них заговорила — спокойно, хладнокровно. Она никому не хотела поручить связанные с ними хлопоты, и сама распорядилась всем до мелочей. Это искусственное спокойствие Сильвия сохраняла до самого конца похорон. И только выполнению религиозных обрядов воспротивилась с холодной, сосредоточенной злобой. Она не прощала богу смерть девочки!.. До этого несчастья Сильвия была безотчётно неверующей, но к религии относилась только безразлично, а не враждебно. Не признаваясь в этом, слегка посмеиваясь над собой, она даже была растрогана, когда увидела свою хорошенькую дочку в белом платье причастницы… А теперь она знала, что всё — обман, да, да!.. Подлый бог!.. Никогда она не простит ему!
Аннета боялась, что нечеловеческие усилия, которые делает над собой Сильвия, разрешатся новым приступом отчаяния, когда она вернётся домой с кладбища. Но ей не удалось остаться с сестрой. Сильвия резким тоном велела ей идти домой. Присутствие Аннеты было для неё нестерпимо: ведь у Аннеты есть сын!..
На другой день встревоженный Леопольд пришёл к Аннете и рассказал, что Сильвия не ложилась всю ночь. Она не плакала, не жаловалась, страдала молча. Не щадя себя, она начала по-прежнему работать в мастерской. Привычные обязанности требовали своего настоятельнее, чем сама жизнь. Тяжёлое душевное состояние Сильвии сказывалось только в некоторых мелочах: раз она криво скроила платье (таких промахов за нею никогда не водилось) и, не сказав ни слова, выбросила его. В другой раз порезала пальцы ножницами. По вечерам её уговаривали лечь. Но она все ночи напролёт сидела в постели без сна, не отвечая тем, кто с нею заговаривал.
И каждое утро до работы в мастерской она ходила на кладбище.
Так прошли две недели. Однажды Сильвия вдруг среди бела дня куда-то скрылась. Приходили заказчицы, ждали. Подошёл час ужина — её всё не было. Пробило десять, одиннадцать. Муж боялся, что она в отчаянии покончила с собой. Наконец, в час ночи она вернулась домой и эту ночь спала до утра. Узнать у неё ничего не удалось. Следующие вечера она опять где-то пропадала. Теперь она уже стала разговаривать с окружающими и, казалось, оттаяла, но упорно скрывала, куда ходит по вечерам. Мастерицы начали шушукаться. Добрый муж жалел её и, пожимая плечами, говорил Аннете:
