— Если даже она изменяет мне, я не могу на неё сердиться: она так настрадалась!.. Если это может её отвлечь от навязчивых мыслей… что ж, пускай!
Аннета как-то подстерегла Сильвию, когда та выходила из дому, и осторожно дала ей понять, какое беспокойство и какие подозрения вызывают её отлучки, как они огорчают её близких. Сильвия сначала не хотела даже остановиться и проявила полное равнодушие к тому, что о ней могут подумать. Но, узнав о доброте мужа, она растрогалась и, уступив внезапной потребности излить душу, увела Аннету к себе в комнату. Здесь она заперла дверь и, сев рядом с сестрой, вполголоса, с таинственным видом, блестя глазами, рассказала ей, что каждый вечер посещает кружок спиритов, которые собираются вокруг стола, и там беседует со своей умершей дочкой. Аннета, не смея выдать свои чувства, с ужасом слушала Сильвию, которая умилённо пересказывала ей ответы Одетты. Сильвию теперь уже не нужно было заставлять говорить — ей радостно было повторять вслух слова девочки, в эти слова она вкладывала всю душу. Аннета не решалась разрушить иллюзию, которой только и жила теперь сестра. А Леопольд — тот даже готов был поощрять Сильвию. В глазах этого простого и здравомыслящего человека самовнушение Сильвии было не хуже всякой другой религии. Аннета посоветовалась с врачом, и тот сказал, что не надо трогать Сильвию, пока она не изживёт своё горе.
Теперь Сильвия ходила сияющая. Глядя на неё, Аннета мысленно спрашивала себя, не лучше ли священная материнская скорбь, чем эта нелепая радость, оскорбляющая таинство смерти. В мастерской Сильвия уже не скрывала своих сношений с потусторонним миром. Девушки расспрашивали её о сеансах — её рассказы доставляли им такое же удовольствие, как те романы, что печатаются в газетах. Заходя в мастерскую, Аннета слышала, как они оживлённо обсуждали последнюю беседу Сильвии с умершей Одеттой. А раз она видела, как одна из учениц хихикала, пряча лицо за материю, которая была у неё в руках. Сильвия, ещё недавно столь чуткая к иронии и умело пускавшая её в ход, теперь болтала, ничего не замечая, всецело поглощённая своей бредовой идеей.
На этом дело не кончилось. Однажды вечером, ничего не сказав Аннете, она повела на сеанс Марка. Она опять воспылала к нему восторженной любовью, и лицо её светлело, когда он приходил. Не застав Марка дома, Аннета сразу догадалась, в чём дело. Но когда он вернулся поздно вечером, взвинченный и расстроенный, она удержалась от расспросов. Ночью мальчик кричал во сне. Аннета встала и успокоила его, нежно гладя по голове.
Утром она сурово поговорила с Сильвией. Когда дело касалось её сына, она не могла щадить сестру. На этот раз она не скрыла своего глубокого отвращения к её опасным сумасбродствам и категорически запретила ей вовлекать в них ребёнка. В другое время Сильвия отвечала бы не менее резко, но теперь она только загадочно усмехалась, потупив голову, чтобы не встречаться с гневным взглядом Аннеты. У неё не было прочной внутренней уверенности в истинности своих откровений, и она опасалась резкой критики сестры. Она не стала спорить с Аннетой и ничего не обещала — словом, вела себя, как нашкодившая кошка, которая лукаво и вкрадчиво слушает, как её журят, а всё-таки делает по-своему.
