Долгое время после выздоровления его мучило то, что он выдал себя, осрамился перед двоюродной сестрёнкой. Ещё неприятнее было сознание, что он и в самом деле тогда перепугался и Одетта это видела. А Одетта, успокоившись, всё-таки коварно запомнила эту минуту. Она увидела тогда Марка без ходуль — просто трусливого маленького мальчика. Таким она его ещё больше любила. Но он никак не мог ей этого простить.
Марк поправился. Одетта расцвела. Прошлым летом она в первый раз пошла к причастию и очень этим гордилась. (В то время церковь, подобно Джоконде, искала невинные души и, почуяв своим длинным подозрительным носом дух времени, решила, что чистота и невинность сохраняются лишь до семилетнего возраста.) Отныне Одетта считала себя уже взрослой женщиной и, стараясь всем это доказать, сдерживала свою резвость, напоминая козлёнка на привязи. Но этот козлёнок каждую минуту мог одним прыжком вырваться у вас из рук… Дела Сильвии шли хорошо, она чувствовала себя счастливой. Да и Аннета в семье сестры удовлетворяла свою потребность в любви, уже не такую острую, как когда-то, умеренную испытаниями и годами. Для неё, казалось, наступила безбурная полоса жизни. Всё говорило о прочном благополучии.
Стоял конец октября. В один из тех жарких и ослепительных дней, когда не затенённый ни единым облачком солнечный свет кажется обнажённым, как и деревья, с которых облетела листва, в четвёртом часу Аннета сидела у Сильвии. Окна, выходившие во двор, были открыты, чтобы дать доступ в комнату лучам осеннего солнца, золотым и сладким, как мёд. Обе женщины внимательно рассматривали и щупали образцы новых материй и, всецело погружённые в своё занятие, вели оживлённый разговор. Одетта — ей уже исполнилось восемь лет, и накануне праздновался день её рождения — была в одной из дальних комнат по другую сторону коридора, которые выходили окнами на улицу. Она только что просунула в полуоткрытую дверь свой любопытный носик, желая узнать, что делают мать и тётка. Её прогнали, строго приказав до обеда кончить уроки. Марк был в лицее и должен был прийти через полчаса.
Время текло неторопливо и ровно, без единой заминки, без малейшей ряби, и, казалось, так будет продолжаться всю жизнь. Сёстры чувствовали себя хорошо, но и не думали этому радоваться: это было естественно! Во дворе, в плюще, покрывавшем стену, весело чирикали воробьи. Осенние мухи жужжали от удовольствия, наслаждаясь последними тёплыми днями и отогревая на солнышке цепенеющие крылья.
Сёстры ничего не слышали… Ничего. И всё-таки обе замолчали сразу, в одно и то же мгновение, как будто почувствовав, что порвалась тонкая ниточка, на которой держалось их счастье…
У входной двери раздался звонок.
— Неужели Марк? Нет, ему ещё рано.
Опять звонок. Потом забарабанили в дверь… Есть же такие торопыги!.. Сейчас!..
Сильвия пошла открывать. Аннета за ней, в нескольких шагах.
У двери запыхавшаяся привратница что-то кричала, размахивая руками. В первое мгновение они не поняли…
— Вы ещё ничего не знаете, сударыня? Случилось несчастье… Маленькая барышня…
— Кто?
— Мадемуазель Одетта… Бедная деточка!..
— Что? Что?
— Упала…
— Упала!
— Да, она внизу.
Сильвия взвыла. Оттолкнув привратницу, она стремглав помчалась вниз по лестнице. Аннета хотела бежать за нею, но у неё подкосились ноги, сильное сердцебиение мешало идти. Пришлось ждать. Она ещё стояла наверху, перегнувшись через перила, когда с улицы донеслись дикие крики Сильвии…
Но что же случилось? Вероятно, Одетта, которая была непоседой и, готовя уроки, постоянно вскакивала с места и всюду совала нос, высунулась из окна посмотреть, не идёт ли Марк, и слишком низко наклонилась… Бедная девочка не успела даже сообразить, что случилось…
Когда Аннета, шатаясь, сошла, наконец, вниз, она увидела толпу людей на улице, обезумевшую Сильвию и на руках у неё истерзанное тельце с безжизненно повисшими руками и головой — точь-в-точь зарезанный ягнёнок. Под тёмной шапкой волос не видно было разбитого черепа. Только из носу вытекло немного крови. Глаза, ещё открытые, словно спрашивали… Ответ дала смерть.
Аннета упала бы на землю с криком ужаса, если бы её не парализовало дикое исступление Сильвии, в воплях которой слышалась вся безмерность человеческих мук. Сильвия, стоя на коленях, почти легла грудью на ребёнка, поднятого ею с мостовой. Она с неистовыми криками трясла его и звала, звала Одетту. Она проклинала — кого, что? Небо, землю… Она сходила с ума от ненависти и отчаяния…
Впервые увидела Аннета, что и сестра одержима сильными страстями. Сильвия сама их в себе никогда не подозревала, так как жизнь до сих пор щадила её, не давая им повода проявиться. Теперь Аннета узнавала в ней свою кровь.
