Аннета высвободилась из его рук. Перед ней вдруг встал образ Ноэми. Только что она сама вычеркнула её из своих мыслей. Но когда Филипп сделал то же самое, она почувствовала что-то вроде возмущения. В ней было задето чувство франкмасонской солидарности, объединяющее всех женщин, даже соперниц, против мужчины, который в лице одной оскорбляет их всех…
Она сказала:
— Этого вам хотеть нельзя. Вы принадлежите другой.
Филипп пожал плечами.
— Ничего ей не принадлежит.
— Ваше имя и верность.
— На что вам моё имя? Вы владеете всем остальным.
— Я за именем и не гонюсь, но верность мне нужна: я её вам обещаю и требую её от вас.
— Что ж, я принимаю ваше условие.
Но Аннета, только что требовавшая от него верности, вдруг возмутилась:
— Нет, нет! Вы хотите изменить той, которая много лет делит с вами жизнь, и обещаете верность мне, хотя видите меня всего в третий раз?
— Чтобы вас узнать, мне достаточно было вас увидеть даже не три раза, а меньше.
— Нет, вы меня не знаете.
— Знаю. Жизнь научила меня быстро разбираться в людях. Ведь она проходит, и ни одно мгновение не повторяется. Надо сразу решать, чего хочешь, или ничего не хотеть. Вы проходите мимо, Ривьер, и, если я вас не возьму, я потеряю вас. Вот я вас и беру!
— А вдруг ошибётесь?
— Может, и ошибусь. Я знаю: желание нас ослепляет, и мы часто обманываемся. Но если бы мы отказались от желаний, вся жизнь была бы ошибкой. Увидеть вас и не пожелать было бы такой ошибкой, которой я никогда не простил бы себе.
— Да что вы знаете обо мне?
— Больше, чем вы думаете. Мне известно, что вы были богаты и теперь бедны. Что у вас была счастливая молодость и что вы потеряли всё, были изгнаны из вашей среды, но не пали духом и боролись. Уж я-то знаю, каково это, — вести такую борьбу: я сам в течение тридцати лет изо дня в день вёл её врукопашную и двадцать раз вот-вот готов был сдаться, хотя я ко всему привык и с колыбели узнал гнусную нищету. А у вас нежная кожа, вас в детстве баловали и ласкали. И всё-таки вы держались стойко. Вы не сдались, не пошли ни на какой малодушный компромисс. Вы не старались увильнуть от борьбы каким-нибудь женским способом — прельщая мужчин или избрав честный выход: брак по расчёту.
— А вы думаете, что мне так уж часто его предлагали?
— Если нет, значит даже самые ограниченные мужчины понимают, что вы не из тех, кого покупают по контракту.
— Непродажная, да.
— Мне ещё известно, что вы любили и родили ребёнка, но не захотели стать женой его отца. Какие чувства вами руководили — это ваше дело. Для меня важно то, что вы посмели перед лицом трусливого света отстаивать своё право — не на наслаждение, а на труд, право иметь сына, и, несмотря на бедность, воспитали его сами, без чужой помощи. Вы не только отстояли свои права — вы их осуществляли целых тринадцать лет. Я знаю по опыту, что такое тринадцать лет труда и постоянных забот, а между тем вы стоите предо мной несломленная, гордая, честная, без малейшего следа душевной усталости. Есть два вида поражения: полная апатия и горечь… От второй и я не спасся, а вы сумели избежать обеих… Мне, хорошо знакомому с жизненной борьбой, ясно, чего стоит такая женщина, как вы. Эта серьёзная улыбка, ясные глаза, спокойная линия бровей, эти неутомимые, честные руки, светлая гармония во всём, а внутри — палящий огонь, радостный трепет борьбы всегда, даже когда вы бываете побеждены… «Ничего, мы ещё повоюем!..» Неужели вы думаете, что такой человек, как я, не способен оценить такую женщину, как вы, а оценив, не пойдёт на всё, чтобы завоевать её?.. Ривьер, вы мне нужны. Я хочу, чтобы вы были моей. Послушайте, я не стану вас обманывать: хотя я и желаю вам добра, я не ради вас, а ради себя хочу любить вас. И со мной вас ждут не радости, а скорее новые испытания… Вы не знаете моей жизни… Сядьте вот здесь, подле меня, моя прекраснобровая!..
Аннета села на пол и подняла глаза на Филиппа. Он взял её за руки и уже не выпускал их всё время, пока говорил.
