Аннету не удивляло поведение Филиппа, потому что она знала жизнь. Но ей было больно. С этой болью она бы примирилась, даже, быть может, терпела бы её с тайным сладострастием самоотречения, к которому женщины так склонны, считая это расплатой за любовь. Но тут дело шло о другом: об её самоуважении, о чести её сына, положение которого было унизительно. То, что Филипп этого не понимал, сильно огорчало Аннету. Да, чуткостью он не отличался! Аннете было известно, что он думал о женщинах и о любви. Думать иначе он не мог. Полученное им воспитание и суровый жизненный опыт сделали его таким, и таким она его полюбила. Но она тогда надеялась, что переделает его. А теперь видела, что с каждым днём теряет власть над ним.
Хуже всего было то, что она теряла власть и над собой. Она чувствовала, что в неё вселился демон страсти и всё более и более отнимает у неё волю, порабощает её. Поединок влюблённых ведётся честно только до тех пор, пока существует равенство между противниками. Когда же один сдаётся, другой всегда злоупотребляет своей победой, и побеждённого ждут унижения. Аннета переживала этот мучительный момент борьбы, который предшествует поражению и предрешает его: она знала, что сил у неё хватит ненадолго. Поведение Филиппа показывало, что и он это понимает. Он всё так же (а может, ещё больше) дорожил Аннетой, но был к ней теперь менее внимателен, грубо пользовался плодами своей победы и вёл себя, как завоеватель в покорённой области. Все его дни поглощала энергичная и размеренная работа, а ночи он проводил с Ноэми, желая соблюдать приличия. Таким образом, свидания с Аннетой бывали коротки. Никакой душевной близости — только бурные ласки и объятия. А Филипп цинично уверял, будто Аннете досталось самое лучшее из того, что он может дать.
Аннета стремилась освободиться от унизительного рабства, на которое её обрекла любовь. Но любовь эта с каждым днём всё сильнее завладевала ею. И когда Аннета захотела избавиться от её тирании, она встала на дыбы так бурно, что Аннета пришла в ужас. Когда женщина с таким пылким темпераментом, десять долгих лет державшая в узде свои страсти, укрощая их суровым воздержанием, вдруг в самый знойный час грозового лета даёт им волю, они могут погубить её.
Аннета видела спасение в том, чтобы заставить Филиппа уважать её как будущую жену, как подругу «rei humanæ atque divinæ»[63], как равную. Она просила, она в тоске умоляла его оставить её до тех пор, пока они не смогут любить друг друга открыто, стать мужем и женой. Филипп и слышать об этом не хотел. Он был так же неукротим в любви, как и в своей общественной деятельности. Он не хотел ни отказаться от любовных свиданий, ни жениться на ней раньше, чем ему это будет удобно. Он делал вид, будто считает сопротивление Аннеты недостойной хитростью, которой она хочет крепче привязать его к себе. А между тем он знал, как самозабвенно и бескорыстно она любит его. На Аннету это оскорбительное подозрение подействовало, как пощёчина, и она покорилась Филиппу, отдаваясь ему с отчаянием страсти и с отвращением. А Филипп ничего не хотел видеть: приходил, эгоистически предъявлял свои права любовника, не задумываясь над тем, что каждая такая плотская победа оставляет в душе покорной ему женщины словно позорное клеймо.
Аннета чувствовала себя обесчещенной. Ей казалось, что она отдала на поругание свою любовь и что если она не спрыгнет с наклонной плоскости, по которой катилось вниз её одержимое страстью тело, она погибла…
И в один прекрасный день она бежала. Пошла к Сильвии и попросила её на несколько дней взять к себе Марка, так как ей необходимо уехать из Парижа. Сильвия ни о чём не расспрашивала: ей достаточно было одного взгляда на Аннету. Эта женщина, любопытная часто до нескромности и так мало понимавшая душевную жизнь сестры, проявляла тонкое чутьё, когда дело касалось любви и её трагических шуток. В дни близости с Аннетой она никогда не поверяла ей своих любовных тайн (она рассказывала только о мимолётных увлечениях) и точно так же не ждала, что Аннета будет ей поверять свои. Сильвия понимала, что у каждой женщины бывают свои великие часы, о которых она вправе молчать. И никто не может помочь ей их пережить — она должна сама себя спасти или погибнуть. И Сильвия предложила сестре пожить у неё на даче в окрестностях Парижа, недалеко от Жуи-ан-Жоза. Аннета была тронута, она поцеловала Сильвию и согласилась.
Две недели укрывалась Аннета в этом деревенском домике на опушке леса. Она даже Марку не сказала, куда едет. Только Сильвии было известно, где она.
