Ноэми почувствовала новый прилив ярости. После всех её усилий!.. Но инстинкт ей подсказал, что не стоит слишком сильно натягивать струну… Всё равно дело сделано!
Она ушла.
Она узнала слабость соперницы и была уверена, что растопчет её.
Некоторое время после ухода Ноэми Аннета не двигалась с места. Она была вконец измучена этой затянувшейся сценой. Ей было бы легче сопротивляться внезапной атаке, если бы силы её не были уже подточены двойным бременем страсти и напряжённой работы, а главное — непрерывной лихорадкой, в которой она жила, лихорадкой, вызванной участием в борьбе Филиппа и близостью к этой буйной душе. При таком физическом и душевном изнеможении как ей было бороться с мучившими её тайными угрызениями совести? А слабость Аннеты была на руку Ноэми. Она застала почву подготовленной и в своей сопернице нашла союзницу.
Сама по себе Ноэми не играла большой роли в тревогах Аннеты. Как человек, она ей не очень нравилась. Как соперница, была и совсем неприятна. Аннета считала Ноэми лживой, коварной, недоброй. Ревность делала её несправедливой, и она теперь даже не находила Ноэми красивой, хотя прежде восхищалась ею. Всё в этой женщине казалось ей поддельным — всё, кроме её горя. «Ноэми или другая — всё равно это страдающий человек, страдающий из-за меня…» И странная жалость щемила сердце Аннеты.
Эту отзывчивость развило в ней за последние годы зрелище человеческих страданий и нужды и две смерти — Одетты и Рут. Они оставили в душе неясную трещину. Аннета считала это слабостью, чем-то вроде болезни и, пожалуй, была права. Нельзя было бы жить, если бы мы принимали близко к сердцу все человеческие горести. Счастье всегда покупается ценой чьего-то страдания. Одна жизнь питается другой, как личинки, отложенные в теле живой добычи. И каждый пьёт чужую кровь. Ещё недавно пила её и Аннета, не задумываясь над этим. И с чужой кровью вливались в неё радость и тепло. Пока она была молода, она не думала о своих жертвах. Тот день, когда она о них задумалась и сказала себе: «Надо быть жёсткой» — был началом слабости и душевного надлома. Теперь она это почувствовала: она уже не могла быть жёсткой. Она старела. Десять лет тому назад она перешагнула бы через Ноэми без малейшего колебания: «Я имею право на счастье. Горе тому, кто протянет к моему счастью руку!..» Тогда она не нуждалась в самооправдании. А сейчас, для того чтобы вырвать у жизни свою долю счастья, ей уже надо было оправдываться перед своей совестью не только потребностью в нём, а ещё чем-то. Бороться во имя самой себя — этого теперь было мало. В погоне за куском хлеба она ещё находила в себе силы без колебаний устранять с дороги менее удачливых конкуренток: ведь этот кусок хлеба нужен был ей для сына. Её поддерживал животный инстинкт, заставляющий зверя защищать своих детёнышей и кормить их мясом других зверей. Другой же инстинкт — чувство самосохранения, заставляющее брать и удерживать нужное для себя, — ослабел и проявлялся только вспышками. Отчасти его вытеснило материнство, заняв его место.
Однако сейчас, когда в жизни Аннеты наступил перелом, сын не был для неё поддержкой. Напротив, он был причиной новых тревог и угрызений совести. Аннета не могла себя обманывать: страсть к Филиппу вытесняла мысли о сыне. Она чувствовала себя виноватой перед Марком и пыталась скрыть от него всё. Она знала своего мальчика, она замечала и раньше, что он из ревности всегда выпускает когти в присутствии людей, которых она любит. Она не ставила ему этого в вину, радуясь, что он не хочет ни с кем делить её любовь. Но теперь она защищала своё счастье — от кого?.. От своего счастья! Одна любовь восстала против другой. А она не хотела жертвовать ни одной из них. И так как обе были ревнивы, властны и захватывали её целиком, то Аннете приходилось от каждой из них скрывать другую. Но удавалось ли ей это? Марк терпеть не мог Филиппа. Он ничего не знал об их связи (в этом Аннета была уверена), но, может быть, чутьём угадывал что-то?.. Аннете стыдно было хитрить с ним, но ещё стыднее было при мысли, что сын может заподозрить истину. На самом же деле Марк ни о чём не догадывался и Филиппа ненавидел совсем по другим причинам.
