Это тем больше удручало Аннету, что она не сводила эту болезнь к какой-нибудь случайной причине; она и не думала винить в ней чью-то злую волю, чьи-то козни, ни на кого не возлагала ответственности; она не знала, что такое
Но, быть может, Аннета, если бы дело шло только о ней, и не боролась бы с этим ядом. Ведь он отравлял её наравне со всеми другими. Ей причиталась некая доля его, как и доля опасностей. Зачем же ей устраняться? Она переносила бы его высокомерно, с отвращением, запрещая себе лишь одно: прибегать к румянам. Она уступила бы, если бы не видела его ужасающего действия на того, кто был ей дороже света очей.
Эта болезнь захватила и Марка. Гораздо сильнее, чем взрослых, так как его организм был менее защищён. Ничто из того, что совершалось в доме и за его стенами, не укрывалось от Марка. Его глаза и уши, его обоняние, всё его тело, как резонатор, ловило нервные токи, исходившие от этих насыщенных электричеством душ. Он был одарён беспокойным, более зрелым, чем его ум, инстинктом, помогавшим ему угадывать смутные драмы совести.
Раньше других он прозрел судьбу своих двух соседей, брата и сестры, сквозь обволакивавшую их чёрную тучу, — прозрел до конца, хотя и не всё понимая. Он почуял перемену в Клариссе Шардонне задолго до того, как о ней узнала мать. Аннета всё ещё думала, что Кларисса в отчаянии от разлуки с мужем, а Марк уже заметил, что птица линяет и облекается в новые перья. Он следил за ней через стену. Стоило ей выйти за дверь, и он уже спешил на лестницу, чтобы вдохнуть струившийся от неё запах мускуса. Он подмечал малейшие перемены в её одежде, во всей её повадке. Будь он её мужем или любовником, он не уделял бы ей больше внимания. Не то, чтобы он любил её. Но Марка мучило любопытство, далеко не невинное. Эти души, эти тела женщин… Подсмотреть бы, что делается внутри!.. Он угадал её виновность ещё раньше, чем она провинилась. От этого влечение к ней стало ещё сильнее. Ему хотелось всюду следовать за ней — нет! — проникнуть в её душу!.. Что происходит под этой грудью?.. Узнать её желания, её тайный трепет, её запретные мысли… Его чувства только ещё формировались. Юноша он или девушка?.. И он ещё не постигал смысла своего влечения к девушке — хочет ли он быть таким, как она, или хочет обладать ею.
Как-то вечером — было уже довольно поздно — Марк возвращался с матерью домой. На скудно освещённой улице он заметил два блестящих зрачка — или они померещились ему?.. Это прошла Кларисса в сопровождении мужчины. У Марка вырвался возглас удивления:
— А!
И он опустил глаза из непонятного ему самому чувства стыдливости — пусть Кларисса не знает, что он видел её. Аннета, расслышавшая его возглас, осведомилась, чем он вызван. Марк поспешил отвлечь её внимание. Ему казалось в ту минуту, что его долг — охранять Клариссу. Но после он упрекал себя за то, что не разглядел как следует, она ли это. Теперь он уже был не уверен. Он пожирал её глазами… Её? Нет. Неведомую.
Это наваждение преследовало его по ночам. Оно сочилось из всех пор этого дома, из атмосферы этого города, отравленного войной, из горячей земли, накрытой добела раскалённым грозовым небом. Ожидание, тревога, скука, траур, смерть разжигали сладострастные желания. Кларисса была не единственной среди этих душ, оказавшихся во власти наваждения.
