Она держала себя как чужая. А люди простят вам всё, но не простят отказа есть из одной тарелки с ними. Вокруг молодой женщины ткалась паутина недоброжелательства. Ей это было безразлично. Впрочем, все были заняты и не следили за ней. Лишь один человек ждал её возвращения по ночам, и воображение его кипело, — Марк. Всё тот же Марк… Нечего сказать, приятное у него окружение! Справа и слева от его постели — обезумевшие девы. Их распалённые тела… Над Парижем носится ветер сладострастия. А сладострастие сродни ненависти.
Ненависть тоже может быть целомудренной. В семье Бернарденов она переплелась с мыслью о том, кто претерпел все муки. Когда святейший владыка разослал во все христианские страны «Молитву о мире», государство и духовенство распорядились ею по-своему. Оба этих куманька спелись друг с другом: голос всевышнего они решили пропустить через фильтр. Верующие возмутились. В них закипела галликанская кровь[79]. Бернарден-отец, человек набожный, но вспыльчивый, метал громы и молнии против иноземца-папы. К счастью, во Франции есть святые люди, которые умеют подать слово божие под любым соусом.
«Ваше святейшество, вы призываете нас молиться о мире… Очень хорошо! Сейчас мы всё это объясним… Да будет воля твоя, если только она совпадает с нашей!.. Мир, мир, братья мои…»
«Мир — это победа», — послушно вторят кардиналу-архиепископу своды Собора Парижской Богоматери.
А золочёные часы церкви святой Магдалины откликаются:
«Да будет мир, о боже, истинный мир, твой мир, то есть наш, но не мир врага, которого мы хотим сокрушить!..»
Вся суть — только в
И христианская совесть уже чиста. Бернардены, говоря о папе и его пастырях, выражают полнейшее удовлетворение. У старого судьи поучительный тон забавно окрашивается ноткой коварной радости, которую доставляет ему выворачивание наизнанку текста закона. Когда он склоняется перед алтарём, его взгляд выражает и благочестие и упрямство; он украдкой улыбается в свою жёсткую бороду:
«Чистая работа… Fiat volontas tua!..[80] Святейший владыка, с вами сыграли шуточку…»
А отец Сертильянж исторгает слёзы исступлённого восторга у бедных женщин, которым видится Христос в солдатской шинели среди их сыновей в траншее Гефсимана. Произошло ужасное перевоплощение, и воспалённым от слёз глазам, отчаявшимся душам поле бойни явилось алтарём, где в чаше из грязи и золота, из страдания и славы приносится в жертву божественная кровь.
И первым испил её — до упоения отчаянием — юный, созданный для поцелуев рот Лидии Мюризье.
Её любимый пал. В первые же дни сентября. Это стало известно не сразу. В сумятице, среди сшибавшихся полчищ, которые нападали, отступали и снова, опустив голову и топча тела мёртвых, шли на стену живой плоти, не было времени подсчитывать потери. Лидия ещё читала, полная надежды, письма живого, а он уже две недели как бесследно исчез с лица земли. Родина была спасена; невозможно было вообразить себе, что спасители не спаслись… В октябре на дом обрушился смертный приговор. Он был тем более жесток, что не оставлял никаких сомнений. Товарищ умершего указал день, час, место. Приговор обрушился. А дом продолжал стоять, как прежде. Жирёр заперся у себя. Если бы не привратник, которому было известно всё, никто не узнал бы о свершившемся. Лидия проскользнула по лестнице, как тень; она пришла к своему свёкру; она теперь жила у него. Но квартира, казалось, вымерла. Оттуда не доносилось ни звука. Аннета, спускаясь по лестнице, проходила мимо этой квартиры. Молчание душило её, но она не смела его прервать…
Наконец, она постучалась; спустя некоторое время Лидия отворила дверь. В полутёмном коридоре нельзя было разглядеть её лицо. Женщины безмолвно обнялись. Лидия молча плакала. Аннета чувствовала на своей щеке влагу, струившуюся из-под воспалённых век. Лидия взяла её за руку и повела к себе. Было шесть часов вечера; свет проникал сюда только из соседней комнаты. Там, вероятно, находился Жирёр, но его не было слышно. Аннета и Лидия сели; они держались за руки и говорили вполголоса; Лидия сказала:
— Сегодня вечером я уезжаю.
— Куда?
— На поиски.
Аннета не смела подробно расспрашивать.
— Куда же?
— Туда, где спит мой любимый.
— Куда же именно?
— Ведь место боя сегодня отбито.
— Но как же вы сумеете среди стольких тысяч…
— Он укажет мне путь. Я знаю, что найду его.
Аннете хотелось крикнуть:
«Не надо вам ехать! Не надо!.. Он живёт в вас. Зачем искать его в смраде бойни?»
Но она сознавала, что Лидия уже не свободна; Аннета касалась её рук, но эти руки держал покойник.
— Бедная моя детка, не проводить ли мне вас? — спросила Аннета.
Лидия ответила:
— Спасибо.
И, указывая на освещённую дверь, прибавила:
— Со мной едет отец.
Они простились.
Вечером Аннета расслышала на лестнице лёгкие, усталые шаги уезжающих.
