Дочь Перрэ не бывает дома: нет отца, который берёг бы её от браконьеров, а мать, поймав дочь, не нашла ничего лучшего, как раскричаться и выставить её за дверь. Всё это тоже не ускользнуло от внимания Марка. Её зовут Марселина. Почти так же, как и его… Эта дерзкая девчонка глядит на него исподлобья своими смеющимися глазами с припухшими веками; у неё вздёрнутый носик, маленький, полный подбородок и губы козлоногого Пана, выпяченные наподобие мундштука духовых инструментов… Он не прочь поиграть на них, но от одной мысли, что он к ним прикоснётся, дрожь пробегает по всему его телу — от колен до плеч. Когда они встречаются на лестнице, она называет Марка по имени и бесцеремонно разглядывает его, чтобы вогнать в краску. А он хорохорится и, пряча смущение, называет её Перрэттой. Она смеётся. Они обмениваются взглядами, как заговорщики.
У Пельтье нет дочери. Но и он не менее обесчещен, — если только считает это бесчестьем. Его жена, хорошенькая болтушка, ловкая, разбитная, носит шёлковые чулки и высокие ботинки, зашнурованные на двадцать петель. Она их купила на свои трудовые деньги. Она работает на заводе, но — «сегодня нажил — завтра по ветру пустил…» Вот пословица, как будто созданная для военного времени! Г-н Пельтье — истинный патриот. Г-жа Пельтье — тоже. Она обманывает мужа только с союзниками. Разве он от этого в убытке? Это значит сражаться вместе с ним. Говоря это, она хохочет. Эта задорная галльская женщина лжёт себе только наполовину. Боже мой, ведь бедняга муж не в проигрыше от того, что в выигрыше она!.. И не вечно же думать об отсутствующих! Или о прошлом и будущем. У настоящего — большая пасть. Оно всё заглатывает, на всё зарится. Оно — всё. Оно — ничто. Это бездна.
Марк катится в неё. Безумец тот, кого гложет забота о будущем! Ещё будет ли оно, это будущее! Кто на него надеется, тот окажется обокраденным. Бери! Угощайся скорей, не дожидаясь, пока тебя станут угощать! Тебе даны зубы, руки, глаза, чудесное тело, усеянное глазками, как павлиний хвост, вбирающее в себя жизнь всеми порами. Бери и бери!.. Люби и познавай, упивайся и ненавидь!..
Марк слонялся по Парижу, забросив школьные занятия, взбудораженный, любопытный, выбитый из колеи. Война, женщина, враг, желание — огненный тысячеликий Протей — сколько хмельных напитков, которые можно лакать до тошноты! Сколько вещей, приводящих в восторг, — до того мгновения, когда падаешь, изнурённый, измученный, во славу жизни!.. Уследить за сорвавшимся с привязи жеребёнком было очень трудно. Все были поглощены своими мыслями. Аннета не скоро заподозрила, что не всё благополучно. В своём смятении, которое всё усиливалось, она не могла оставаться праздной. Уроки, заполнявшие её досуг, прекратились. Буржуазные семьи сжимались, экономничали, лишая куска хлеба учительниц, — какой от них толк? Аннета пошла месяца на два сменной сестрой в один из парижских госпиталей, на ночные дежурства.
Марк воспользовался этим. Он стал пропадать из дому и блуждал по городу с бьющимся сердцем, принюхиваясь ко всему, стремясь не столько пережить, сколько увидеть, слишком неопытный, чтобы посметь, слишком самолюбивый, чтобы навлечь на себя насмешки, выдав своё неведение. Он шёл, не останавливаясь, не чувствуя под собою ног от усталости, с сухими губами и горячими ладонями, шёл наугад, возвращаясь и кружа на одном месте… И очень скоро угодил бы в какую-нибудь ловушку, если бы, к счастью, на второй же вечер этих скитаний, когда он сидел в каком-то подозрительном баре, в самом неподобающем обществе, в плечо ему не вцепилась маленькая крепкая рука. Чей-то голос не то сердито, не то смеясь сказал ему:
— Ты что тут делаешь?
Сильвия, его тётка… А она-то что здесь делает? И так как Марк за словом в карман не лез, он спросил:
— А ты?
Она расхохоталась, обозвала его шалопаем и, зажав его локоть у себя под мышкой, сказала:
— По твоей милости у меня пропадает вечер. Но долг превыше всего! Ты пойман, я доставлю тебя домой.
Он возражал, но тщетно. Она всё же согласилась погулять с ним, прежде чем отправиться домой. Тётушка и племянник, очутившись наедине, стали перебрасываться колкостями. Сильвия хорошо понимала, что зверёнышу охота побегать, но она была не лишена здравого смысла и знала, как чревата опасностями преждевременная свобода.
— Ты что думаешь, телёнок? Я, мол, сам по себе, что хочу, то и делаю? Нет, погоди! Ты наш. Ты мамин. Музейное сокровище. Хранится под замком.
Сильвия шутила и бранилась. А Марк сердито брыкался. Он не свободен? А она почему свободна?
— Да ведь я замужняя женщина, друг мой сердечный!
Дерзость Сильвии поставила его в тупик. Она лукаво взглянула на него. Он хотел рассердиться, но засмеялся.
— Ладно, я пойман! Но и тебя поймал!
Она расхохоталась. Придётся им разделить вину пополам. Они погрозили друг другу пальцем, глазами. Она отвела его домой. Но Аннете не выдала. Сильвию отпугивала суровость старшей сестры, её серьёзное отношение к жизни. Она думала:
«Ручью ведь не помешаешь течь. Перегороди его камнем — он заиграет ещё веселее».
