И вдруг у Аннеты открылись глаза. Она поняла, что неразумно покидать птенца одного в гнезде. Она бросила работу. Да и тошно ей становилось от этого влечения женщин к раненому мужчине, от любви, которая примешивалась к жалости, любви на крови, любви к крови!..
«Не будь гордячкой! И ты это пережила…»
Самый дикий из всех видов лицемерия. Цивилизованный человек-зверь приправляет свои свирепые инстинкты запахом лжи. И этот запах она почуяла в своём сыне. Его, казалось, источала даже одежда, волосы, нежный пушок на теле мальчика… Лишь бы этот запах смерти не успел подобраться к самому сердцу его.
Она страшилась не только этого смутного пробуждения мужской зрелости, натиска чувств, опьянения маленького фавна, которого Марк не умел скрыть. Мать, знающая жизнь, ждёт этого часа; и если не без трепета сторожит его приход, то и не удивляется: она молча бодрствует и ждёт — с грустью, с гордостью, с жалостью — ждёт, когда юный мужчина пройдёт через неотвратимый искус, когда разорвутся обволакивающие его покровы и он окончательно отделится от материнского организма. Но этот час, который в мирное время мог бы прозвонить, как в тишине полей в нежный апрельский полдень звонят колокола, теперь хрипло бил среди воя бури, закружившей исступлённые народы.
Однажды вечером Аннета, уставшая за день от работы и беготни, сидела в Люксембургском саду. Мимо проходил вместе с товарищами по лицею её сын. Увлечённые спором, они задержались посреди аллеи. Стена деревьев отделяла их от скамьи, на которой сидела невидимая Аннета. Она услышала страстный и насмешливый голос сына, с восторгом говорившего о том близком будущем, когда у «бошей» потребуют за одно око целых два, за один зуб — всю пасть. Мальчуганы уже сейчас втягивали в себя запах добычи, запах пота и крови растерзанного зверя: они корчили из себя сильных людей, не знающих излишней щепетильности, не знающих слабостей. Марк, хвастаясь своей кровожадностью, говорил:
— Боши насильничали, душили, жгли — и правильно! А мы будем вести себя ещё почище их. Война есть война. Это будет пиршество. В газетах, само собой, мы будем писать, на утешение дурачкам, о цивилизации. Мы понесём немцам свою цивилизацию.
Ему поддакивали. Он гордился своим успехом. Мальчики без конца облизывались, предвкушая свои будущие деяния, говоря о женщинах, девушках, которых они «оплодотворят (вот это, впрочем, жалко!) благородным французским семенем!..» Эти повесы сами не знали, что болтают. Это были мужчины. А мужчины не знают, какое зло они творят. Но они его творят.
Аннете казалось, что её оглушили пощёчиной. Оскорбление, вылетевшее из улыбающихся уст её мальчика, ударило её прямо в сердце, в живот… Feri ventrem!..[81] Вот кого она произвела на свет! Волчонка! «Он ещё не понимает…» Но не станет ли он ещё хуже, когда поймёт? Как спасти его от гнусного зова Джунглей?
В другой раз она слышала, как он бесстыдно потешался, уже в её присутствии, над лакировщиками войны и мира, жрецами бога и права. Своими зоркими глазами он хорошо разглядел героическое лицемерие Жирёров и Бернарденов, плутовавших в своей игре с Крестом и Идеей, лишь бы выиграть начатую партию. Он-то в них никогда не верил; он ни во что не верил (в ту минуту!). Этим детям претили слова, которые без конца мололи своими большими ртами и нечистыми языками старшие: «Справедливость, Республика, Господь Бог»… Слова, слова, духовные, мирские, замешанные на одних и тех же дрожжах…
— О, это фальшивые векселя!.. Меня на них не подденешь!..
Вместо того чтобы возмущаться, Марк громко хохотал. Он находил этот маскарад остроумным, он участвовал в игре. Идеализм и религия вполне пригодны, чтобы застлать глаза пылью или отравить удушливым газом. Самый сильный — это самый коварный…
— Да здравствуем мы! У нас есть всё: проповедники и профессора, шарлатаны от религии, печати, парламента!.. Очень полезно лгать «во имя бога, царя и отечества!» («Михаил Строгов»)[82]. Из всех человеческих изобретений самое остроумное — это господь бог во всех его разновидностях!..
Этот желторотый Макиавелли щеголял своим весёлым цинизмом. Аннета вышла из себя. А разумнее было бы сохранить самообладание. Но Марк затронул её самое чувствительное место. Вспылив, она крикнула:
— Довольно!
Марк удивился.
— Почему?
— Такими вещами не шутят!
Он насмешливо уронил:
— Только это и делают!
— За них умирают!
— Ах, я и забыл, что в твоё время они были в моде! Прошу извинения.
— Нет, я тебя не извиняю, — сказала Аннета, рассердившись ещё сильнее. — Довольно глумиться!
— Это мой способ быть серьёзным, — сказал Марк.
У него был недобрый взгляд, натянутая полуулыбка. Он продолжал:
— И прошу тебя заметить, что я отношусь с уважением к этим
(Он сделал ударение на последнем слове.)
— Вот этого я тебе и не прощаю, — сказала Аннета. — Все эти вещи: бог, религия — я в них не верю. Это моё несчастье. Но я уважаю тех, кто верует в них. И при виде лукавых людей, которые плутуют со своей верой, — верой, которой у меня нет, — я готова чуть ли не отстаивать её, я за неё страдаю.
