Марк бежит к стене, которая тянется вдоль пустынной улицы. Погружённые во мрак дома. В этом буржуазном квартале, далёком от центра, от шума, всё спит. Часть жителей покинула Париж. Марк пригибается, чтобы прыгнуть… Слишком высоко! Как бы не сломать себе ноги. Но его гонит ярость… Бежать наперекор всему!.. И вот он уже сидит верхом на гребне стены! Повиснув на руках, он ищет ногами щель, за которую можно было бы зацепиться… Со стороны улицы доносится звук приближающихся шагов; он пытается вновь подняться… Слишком поздно! Его увидели. Внизу, в темноте, раздаётся голос:
— Хочешь спрыгнуть?
Марк спрашивает:
— Кто вы?
Но две поднятые руки схватили его за ногу, и голос произносит:
— Ну же! Я держу!..
И вот Марк на улице, на тротуаре. Вокруг — унылые стены домов. А над ними — ночь… Третья тюрьма. Словно в кошмаре. Коробка с отделениями. Входишь, выходишь, перебираешься из одного в другое, но всё вместе придавлено одной большой крышкой…
Незнакомец стал рядом, он ощупывает Марка. Они почти одного роста. Чиркнула спичка, и на мгновение огонёк осветил обоих. Это молодой рабочий, едва ли старше Марка. Безбородое землистое лицо, тонко очерченное, умное, из-под усталых век смотрят подвижные зрачки; любопытный взгляд скользит, шарит, но не останавливается; в уголках бескровных губ — что-то вроде улыбки… Снова упала между ними завеса мрака. Но они хорошо рассмотрели друг друга. Незнакомец, взяв Марка под руку, спрашивает:
— Ты куда?
Марк говорит:
— Не знаю.
— Ну, так идём вместе!
Марк отвечает не сразу. Он инстинктивно настораживается. Ему известно, что джунгли полны опасностей. О незнакомце он ничего не знает, но чутьём угадывает, что он — из джунглей. У Марка бьётся сердце. Однако любопытство берёт верх над страхом. Кроме того, в нём говорит если не храбрость, то удальство. (Храбрость приходит позже, когда человек уже взвесил свои силы или слабость, а Марк пока ещё не испытал их.) Опасность манит его… Он высвобождает локоть из охвативших его пальцев и, в свою очередь взяв незнакомца обеими руками за руку, но держа её на расстоянии, говорит:
— Идём!
Куда — он не спрашивает.
Они пробегали всю ночь. Ощупывали друг друга умом, как раньше — руками. Неловко, угловато. Они побаиваются друг друга, но ни один из них не знает, что другой испытывает ту же боязнь… Это не физический страх. Он почти рассеялся у Марка от первого же прикосновения. Он возвращается порывами, когда они молча шагают плечо к плечу. Марк ощупывает в кармане ножик — безвредное оружие, с которым он, однако, не умеет обращаться. Им хочется поскорее завязать разговор. Когда они разговаривают, страх проходит.
При свете дня они сблизились бы не скоро. Но ночью, на этих печальных улицах, где фонари затемнены, как на катафалках, различия стираются: оба они из одного стада. Их гонят те же желания. Им угрожают те же опасности. Усталость ли их одолела, или, может быть, захотелось присмотреться друг к другу, прежде чем снова пуститься в путь, но они усаживаются на скамье, на одной из тёмных площадей.
Его зовут Казимир. Скрутив папиросу, он подаёт её Марку. Марк, который не любит курить, которому табак претит, берёт, закуривает… О стыд! В кармане у него пустота — ни табаку, ни денег. Что же делать?.. Он озабочен и плохо слушает. Но всё-таки слышит, и любопытство просыпается снова. Доверие за доверие! Они рассказывают о себе друг другу…
Он — электротехник. Работает на военном заводе. Маленький буржуа, у которого ничего нет, который ничего не зарабатывает и способен лишь тратить, ошарашен цифрой его дневного заработка. Казимир не очень козыряет своим превосходством; он уже давно осознал его; он бы, пожалуй, не прочь променять его на эту неполноценность буржуа, — предмет его презрения и зависти с самого рождения. Но в этот вечер он не презирает и не завидует. Сильнее говорит в нём влечение. Это лицо, только что промелькнувшее перед ним… Этот неизведанный человеческий мир… И те же чувства волнуют Марка. Им хочется узнать друг друга. Преграды снесены. Разве Марк не бежал от своего класса? (Да и к какому он принадлежит классу, этот ребёнок без отца?) Они равны.
Но Казимир старше Марка. Не годами. Каких-нибудь два-три месяца — пустяк, о котором не стоит говорить. Он старше жизненным опытом, накопленным в перенаселённых парижских предместьях.
Оробевший Марк слушает молча и жадно. И от этого молчания только выигрывает. Он словно бы знает нечто неведомое его спутнику. Заговорив, наконец, Марк бросает несколько сжатых, отрывистых, полных иронии фраз, создающих у Казимира обманчивое впечатление.
Но впечатление это удерживается ненадолго. Достаточно приглядеться к девичьему лицу Марка при свете лампы, в кафе, куда его привёл Казимир! Тут он сразу улавливает робость и наивность Марка своим беглым и острым, как ус виноградной лозы, взглядом, который подбирается сбоку, следит, выпытывает, который раздражает Марка, и стесняя и притягивая его… Он хочет бежать от этого взгляда или ответить ему вызовом, но колеблется, — у него не выходит ни то, ни другое; он выдаёт себя; он выдан с головой.
