Он расстался с ней, взбешённый тем, что она отреклась от него, бросила его в тюрьму, сковала… Сковала!.. Но мы ещё посмотрим!..
Целый месяц он не писал ей. Она написала ему одно, второе, третье письмо, сначала в матерински-нежном, но строгом тоне, намекая, что, если он исправится, она его простит (простить! Простить его!.. Этого он никогда не простит!), потом сердито выговаривая ему за продолжительное молчание, наконец в тревоге, измученная страхом… Он стискивал зубы. Он собрался ответить ей только после того, как Сильвия, которую Аннета просила написать, что случилось с мальчиком, явилась в приёмную лицея и разбранила Марка. Но уж он постарался состряпать произведение, которое могло бы служить образцом сухости. Ни намёка на упрёк или жалобу. Ни одного горького слова. (Это означало бы хоть сколько-нибудь излить свою душу!) Холодная вежливость. Словом, сочинение на заданную тему: он делал вид, что лишь против воли принуждает себя с этих пор писать аккуратно, два раза в месяц, повествуя только о внешней стороне жизни и вытравляя из своих писем всякий личный оттенок, вкус, цвет. Напрасно Аннета повторяла просьбу писать подробнее. Она отлично сознавала, что он хочет, чтобы она почувствовала его враждебность. Она то пыталась смягчить его, то силилась выказать такую же неумолимую суровость. Но затем наступала минута, когда заглушённая любовь бурно прорывалась наружу. Мальчик ждал этих мгновений и торжествовал. Аннета потом жалела о своей несдержанности. Ведь после этого тон его писем становился ещё более безразличным и сухим. Теперь она распечатывала эти письма с мучительным чувством: что-то она прочтёт в них? И всё же её не оставляла надежда. И всегда постигало разочарование. Она устала страдать и ждать. Когда приходило время писать сыну (сам он писал только в ответ на письма матери), Аннета пропускала день, два, три… И вдруг — взрыв, один из тех взрывов, с которыми она не могла совладать: и упрёки и слова любви!.. Потом она опять молчала целый месяц. Раз его это не трогает!..
А он чуть не заболел от этого месяца молчания. Напрасно он корчил из себя непреклонного мужчину и прикидывался, что ему нет дела до её писем. Как он их ждал! Теперь в нём говорили не только гордость, не только злорадство: «Она не может обойтись без меня!..»
Теперь он уже сам не мог обходиться без этих излучений любви, приносимых ветром из далёкого края. Пока они аккуратно приходили в положенные дни, он делал вид, что принимает их безучастно, как должное. Когда они стали запаздывать, Марк почувствовал, что ему не хватает их. Ему уже не терпелось, он желал их… Когда же, наконец, приходило долгожданное письмо, он жадно наслаждался им… Марк, разумеется, не признавался себе в этом… (Плут!..) Он старался объяснить это удовольствие гордостью, дерзко заявлявшей:
«И на этот раз — моя взяла!..»
Но когда Аннета совсем замолчала, Марк волей-неволей понял обидную истину: он нуждался в ней!.. Признаться себе в этом? Нет! Нет!.. «Я ничего не знаю, и признаваться мне не в чем…»
Ночами она ему снилась. В этих снах она приходила к нему вновь и вновь, — не с любовью, не с лаской, а высокомерная, жёсткая, насмешливая; она оскорбляла, она унижала его… Он просыпался, охваченный ненавистью, в лихорадке злых желаний… Чего он хотел? Говорить ей жестокие вещи, схватить её, причинить боль, отомстить… Но от прикосновения её руки он трепетал. Гнал от себя её образ… Но образ возникал снова… Эти прекрасные, презрительно сжатые губы… В своих воспоминаниях Марк старался оскорбить его. Он рисовал себе привольную жизнь, которой она, быть может, живёт, а ему запрещает… Он видел в этих сновидениях и других женщин, которые нисколько не походили на неё ни лицом, ни повадкой, ни возрастом, — и, однако, он слепо отождествлял их с ней: это позволяло ему утолять в чёрной бездне свои подавленные чувства — стоглавую гидру…
Какие месяцы! Снедаемый лихорадкой, связанный, в этом загоне для скота!.. На цепи!..
Они на цепи — эти мысли и эти юные распалённые тела! Тюрьма-пансион для них ещё опаснее улицы. Скука развращает ум. Этих зверьков мучают беспокойство, ожидание, похоть, страх, жестокость. Серная туча, тяжело нависшая над осаждённым Городом, сковывает их мысль, отравляет тела. Она навалилась на дортуары, на обливающихся потом детей. Надзор здесь ослаблен. Пример подал один из воспитателей. Он уходит каждую третью ночь с ведома сторожа. В соседней комнате храпит старший надзиратель. До утренней зари на галере сняты цепи; только бы не было шума. Марк, задыхаясь, слушает и в порыве отвращения убегает. Выскакивает в окно, в сад пансиона-тюрьмы…
Чёрная ночь. Четыре стены. В вышине мутное небо. Луч прожектора скользит, шарит во тьме… Из одной тюрьмы — в другую.
