С этой ночи Марк скитается по джунглям вместе с Казимиром! Если бы Аннета подозревала!.. Чего только не коснулись глаза, руки, тело её ребёнка! Но судьба милостива к этим юным твёрдым душам, и скрытое в их глубине ядро остаётся нетронутым. Спасает их то, что, казалось бы, должно действовать на них пагубно: любопытство. Они жаждут видеть и знать, они жаждут дотронуться. Да. Но noli me tangere!..[86] Они не позволяют прикоснуться к себе…
«Я коснулся тебя. И прохожу мимо. Я остаюсь чужим тебе. Я был им до того, как узнал тебя. А узнав, стал ещё более чужим. Какое отвращение! К тебе. К себе. Особенно к себе. Я загрязнил тело, руки, глаза. И яростно смываю с них грязь. Но сердце моё осталось нетронутым. Грязь не пристала к нему…»
«…И какие крупинки драгоценного металла я подобрал в парижской грязи!..»
У этого сына улицы и фабрики, у его товарищей, в этом сплетении душ, образующем население городов, добродетели и пороки слились друг с другом. Зловоние — и соляной воздух.
Половой инстинкт, обострённый лихорадочным возбуждением стада, преждевременно взвинченные, изношенные, пресыщенные чувства, неистовое любопытство, которое обгоняет желания, возбуждает и гасит их, исступлённая страсть, которая потухает, не успев оплодотворить, — всё это испробовано, всё изжито; увядшая в самом цвету плоть, грубо стёртый пушок души, вытоптанная трава; и на всём теле — печать осквернённого и безрадостного наслаждения; картина, напоминающая пригородный лес весной, после воскресных гуляний… Картина опустошения!.. Демон плоти, иссушающий, выдаивающий вымя нации. Язва, поражающая её лоно, её действенную силу и плодородие…
Но усталую землю обдувают ветры; после опаляющих — те, что воскрешают. Достаточно одного ливня, чтобы увядшая трава поднялась волнами, чтобы снова зазеленели колосья и чертополох. Свобода — это копьё Ахиллеса. Она и убивает и живит.
Преждевременно обожжённый жарким дыханием социальной кузницы, куда он брошен с самого рождения, в зловонии этого хаотического сплава наслаждений и мук, одинаково грубых, одинаково разрушительных, среди пагубного уклада жизни с дикарскими представлениями о чистоте, грязным жильём, физической и нравственной распущенностью, нездоровой пищей, пьянством, непосильным трудом и блужданиями, Казимир горел с обоих концов.
Болезненное возбуждение ума было не менее опасным, чем телесное. Но более живительным. Вместе они создавали чудовищное равновесие, которое изнуряло человека ещё до наступления зрелости и делало его бессильным в тот час, когда он нуждался в своей силе, чтобы действовать. Зато оно не давало ему погрязнуть в болоте низменных страстей. Этот яростный накал всех желаний, эта бесшабашная свобода без нравственной узды, но и без предрассудков, которыми приходится расплачиваться за обывательскую нравственность, заставляли работать живой ум, заставляли добираться внезапными скачками до зеленевших на свету кустов, где набухали почки зреющей мысли. Коза паслась здесь недолго; она спускалась вниз одним прыжком, но на её языке оставался возбуждающий горький привкус здоровой пищи.
Казимир был анархистом. Гордость самоучки, начинённого плохо отобранными и ещё хуже усвоенными знаниями, возведённый в теорию эгоизм, позёрство, пустословие, половые извращения, маниакальное уничтожение всех установленных ценностей, рисовка безнравственностью, грызня между соперничающими кружками и отдельными личностями, — всё это разрушало горделивое здание, для сооружения которого нужны люди с чистыми руками и чистым сердцем, подобные Реклю и Кропоткину. Обитать в нём могут только избранные, только подвижники. Толпа, ринувшись сюда, заплёвывает здание, как она заплевала храмы Христа, водворив здесь отвратительных божков, посредников бога.
Но самое слово «Свобода» оказывает волшебное действие даже на те души, которые засасывает омут вожделений. Оно — как дуновение героизма. (Иллюзия?.. Не всё ли равно!); в нём отрицание рабства, всех форм рабства, сковывающего эти души… Бледные копии Титана, возмутившегося против тиранического «Sic volo, sic jubeo!..»[87] И всё же в этих обломках снова находишь священный огонь Прометеев.
Марк увидел искру этого огня, вылетевшего из-под его ног.
