— Не будем их судить! Будем есть! Ведь съедят и нас! (Теперь очередь моя.) И будем познавать!.. Богов? До них не дотянешься. Тех, кто у нас под рукой. Животных и людей… Первое моё открытие состояло в том, что люди и животные, тысячелетиями живя в непосредственной близости, не старались узнать друг друга… Да, шерсть, мясо — в этом мы разбираемся… Но что они думают, что чувствуют, чем являются — до этого людям нет дела. Нелюбопытны они! Не любят, чтобы нарушали их покой. Не желая утруждать свою мысль, они не допускают её присутствия в животных… Но вот, открыв глаза, я с удивлением убеждаюсь, что и друг друга люди знают не лучше. Как ни тесно связаны они, каждый полон собой и не заботится о другом. Сосед мой, если ритм твоей жизни согласуется с моим, — превосходно, ты мой ближний. Если он не соответствует моему, ты чужой. Если же он сталкивается с моим, ты враг. Первому я великодушно приписываю свою собственную мысль. Второй имеет право только на мысль второго разряда. Что касается третьего, то, как поётся в «Мальбруке», — «третий не принёс ничего» и никаких прав не имеет: я начисто отрицаю за ним способность мыслить, как и за животными. (Разве боши — люди?) Впрочем, к какому бы разряду я ни отнёс «другого» — к первому, второму или третьему, во всех трёх случаях он для меня незнакомец, и я даже не пытаюсь узнать его. Только себя я вижу, себя слышу и с собой разговариваю. Я — лягушка: ква-а!.. Когда я надуваюсь под влиянием страсти или от сознания собственного величия, лягушка превращается в вола, и я нарекаюсь Нацией, Отечеством, Разумом или Богом. Но такое состояние опасно. Вернёмся-ка лучше в свою лужу!.. Увы! Я никогда не обладал способностью мирно квакать в луже, защищаясь своим наглухо закрытым непромокаемым плащом, — своей кожей. С того мгновения, когда меня коснулся демон любопытства (или симпатии?), я захотел изучать людей (я не говорю — понять: кто имеет право похвастаться этим?), но по крайней мере потрогать их, почувствовать живое тепло их души, как я чувствовал под своими пальцами тёплое и нежное тело куропатки. И я ощутил эту теплоту. Я насладился ею. Любя их. Убивая их. Я ведь и убивал.
— Вы убивали? — отшатнувшись, спросила Аннета.
— Надо было. Не вините меня! Они воздали мне тем же!
Так он повествовал о себе, облекая галльской иронией трагическую сущность своей мысли. Казалось, эта мысль не знала ни надежды, ни жалости. Она была подобна стране теней. Но над землёй сияло радостное солнце живых. От этого контраста его видение мира становилось ещё более мрачным. Он видел первородный грех творения, но не допускал, что его можно искупить. Страстный инстинкт Аннеты взбунтовался. Она верила в добро и зло, она пылко переносила их из своего сердца на экран звёздных пространств жизни. И она заняла место в великой схватке. Если она не ждала победы и не победу считала своей целью, то цель эту видела в борьбе. То, что она считала злом, было для неё злом, было врагом. А с врагом она не шла на мировую.
Но сражаться легко, когда всё зло помещаешь на стороне врага, а всё добро — на своей. Синие глаза Жермена, ласково смотревшие как бы в самую душу Аннеты, эту цельную и страстную душу, видели перед собой иное поле сражения! Кришна сражается с Кришной, и совсем неизвестно, чем увенчается битва — жизнью или смертью, всеобщим разрушением. Жермен видел взаимное непонимание, он видел его во всём мире, он видел его в веках. И, на свою беду, он не мог приобщиться к нему. У него был опасный дар признавать не только свою мысль, но и мысль других, ибо он и её понимал. Ему больше нравилось проникать в неё, чем изменять её.
Не всегда Жермен был таким. Он вошёл в жизнь со своим цельным «я», которое тоже стремилось не понимать, а брать. Его глаза открылись, когда на него посыпались удары судьбы. Он спокойно рассказал Аннете об одном из них. (С ней он говорил без всякого стеснения, как с умным товарищем, который знает жизнь и, по-видимому, прошёл через такие же испытания.)
Он любил женщину и любил тиранически. Он хотел любить её по законам своего, а не её сердца. То, что он признавал хорошим для себя, было, по его мнению, хорошо и для неё. Любя друг друга, разве не были они единым существом? Она любила, но устала от этой любви. Однажды, вернувшись к себе, Жермен нашёл клетку опустевшей. Его подруга ушла. Несколько прощальных строк объяснили ему — почему. Жестокое испытание, но оно не прошло даром. Теперь Жермен понял: люди хотят, чтобы вы любили в них не себя, а их самих…
— Преувеличенные требования, не правда ли? Но надо их принять… И с тех пор я старался, как мог…
Он рассказывал о пережитом своим обычным шутливым тоном.
— Принимать всё от тех, кого любишь, — сказала Аннета, — нетрудно, если несёшь издержки один. Но если расплачиваются они или их соседи, можно ли с этим примириться?
— Вы говорите о войне?
— Война, мир, не всё ли равно? Дремучий лес, где сильные пожирают слабых, пока ещё более сильные не съедят их в свою очередь!
— Есть только слабые, вы сами это сказали. В конечном счёте все будут съедены.
— Я с теми, которых едят!
