Аннета наклонилась и подсунула руку под приподнявшуюся голову. Она зашептала ему на ухо по-немецки нежные слова. На его сухую горячую кожу они упали, как дождевые капли. Он ухватился за другую её руку и вдавил в неё пальцы. В её теле отдавалось каждое содрогание умирающего. Она вливала в него терпение. Храбрый юноша затаивал дыхание, стараясь подавить крик. Он всё стискивал руку, державшую его над пропастью. В эту пропасть он погружался всё глубже, и глаза Аннеты всё ярче сияли нежностью. Она говорила:
— Söhnchen! Knäbelein! Mein armer lieber Kleiner!..[102]
Тело его содрогнулось в последний раз. Юноша открыл рот, чтобы позвать её. Аннета поцеловала его. И не отняла руки, которая сжимала его вздрагивающие пальцы, пока не увидела, что он уже отмучился.
Аннета ушла. Было три часа ночи. Ледяной туман. Угасшее небо. Безлюдные улицы. Нетопленая комната. Она не ложилась до света. Весь ужас мира был теперь сосредоточен в ней. Сердце было полно скорби. И всё-таки Аннете дышалось легче. Она снова обрела своё место в трагедии человечества.
Всё, что душило Аннету, отошло. Она сбросила тяжёлую ношу движением плеча. И только теперь, видя её у своих ног, поняла, что́ её душило…
Она лгала. Лгала себе. Пряталась от собственного взгляда. Не смела смотреть в лицо чудовищным идеям, давившим её. Безвольно соглашалась, что война неизбежна и нужно защищать отечество. Боязливо мирилась с оправданием войны как явления природы. И вдруг против этой дикой природы восстала её собственная природа, отвергнутая и скованная, преданная и неутолённая природа, которая мстит за себя и вырывается на волю. Грудь Аннеты, сжатая жестокими тисками, сбрасывает их, дышит. И Аннета взывает к своему праву, к своему закону, к своей радости — и также к своему страданию, но к собственному страданию, к материнству.
Материнству всеобъемлющему. Она чувствует себя матерью не только своего сына!.. «Вы все — мои сыновья. Сыновья счастливые, несчастные, вы раздираете друг друга, но я обнимаю вас всех. Ваш первый сон, ваш последний сон я баюкаю в своих объятиях. Спите! Я ваша общая мать…»
Когда рассвело, она написала другой матери, матери умершего ребёнка, которому она закрыла глаза. Ей Аннета передала последний поцелуй сына.
А затем вернулась к своим школьным учебникам и тетрадям. И, не отдохнув, но со свежими силами и миром в сердце, начала свой трудовой день.
Поступок Аннеты вызвал много толков. О нём заговорили в каждом доме. Не будь он во всеуслышанье одобрен молодой г-жой де Марей, его решительно осудили бы. Но под влиянием её заступничества кое-кто сменил гнев на милость. Многие были возмущены. И все затаили раздражение. Пусть даже правда на стороне этой женщины, всё же трудно стерпеть, чтобы чужачка преподала вам урок чести — и каким тоном!
Однако все споры умолкли, как только разнёсся слух (в маленьком городе всё узнаётся в каких-нибудь два-три часа), что г-жа де Марей на следующий день побывала у Аннеты и, не застав её дома, пригласила к себе запиской. Аннета находилась под защитой. Обыватели заглушили в себе злобу до первого случая. Директор коллежа, вызвав г-жу Ривьер, удовольствовался скромным увещанием: никто, мол, не сомневается в её патриотизме, но пусть она воздержится выказывать его extra muros![103] Следует исполнять свой долг в должное время и в должной форме. Ne quid nimis!..[104] Не успела Аннета открыть рот для отповеди директору, как он поклонился и остановил её приветливым жестом: «Это не выговор: это только совет!..» Но Аннета знала, что совет начальника — это первый сигнал.
В данную минуту ей оставалось только снова надеть на себя ошейник и вернуться в свою конуру. То, что она обязана была сделать, было сделано. Завтрашний день подскажет ей завтрашний долг. Но сегодняшний день избавил её от необходимости выбора между двумя велениями долга. Когда она снова явилась в госпиталь, дверь перед ней оказалась закрытой. Вышел приказ не пускать в палаты посторонних, то есть тех, кто не состоял в двух местных организациях — Красного Креста и Союза французских женщин (кстати сказать, враждовавших друг с другом, как кошка с собакой). Впоследствии Аннета узнала, что новый приказ был направлен против неё.
Хотя Аннета со своей жаждой служения людям и очутилась перед запертой дверью, но перед ней тут же открылась другая: за её порогом она нашла возможность утолить свою новую потребность — в материнстве. И никто не мог предвидеть опасные пути, на которые толкнули Аннету обязательства, наложенные на неё обновлённой совестью.
При первом же свидании Аннеты с г-жой де Марей молодая вдова засвидетельствовала ей своё глубокое уважение — не меняя, впрочем, своего сдержанного, с холодком, тона, — и сказала, что один из её зятьёв, тяжело раненный и лечащийся дома, выразил желание встретиться с г-жой Ривьер. Аннета тотчас же приняла это приглашение.
