— Нет. Оставьте иллюзии другим, — хотя бы и мне! На это мы все мастера. Вы нужны мне для другого. Поражение, к которому я прошу вас быть снисходительной, нанесено не телу моему, а душе. Быть побеждённым — это ещё с полгоря, когда веришь в победителя.
— Какого победителя?
— В судьбу, которая обрекла нас… Вернее сказать, в судьбу, которой мы сами обрекли себя…
— Вы хотите сказать — отечество?
— Это лишь одно из её обличий. Маска сегодняшнего дня.
— Я тоже побеждённая и тоже не верю в победителя. Но не сдаюсь. Последнее слово ещё не сказано.
— Вы женщина. Вы игрок. Женщина, даже проигрывая, верит, что в конечном счёте выиграет.
— Нет, я в это не верю. Но буду ли я в выигрыше или в проигрыше, пока у меня останется в игре жизни хоть фунт мяса для ставки, я его поставлю.
Жермен с улыбкой взглянул на Аннету.
— Вы не из наших мест.
— Из Франции. Откуда же ещё?
— Из какой провинции?
— Бургундка.
— В вашей крови вино.
— В нашем вине — кровь.
— Ну, что ж. Время от времени я с радостью буду утолять жажду бокалом такого вина. Не можете ли вы иной раз, — когда почувствуете в себе избыток энергии и немножко терпения, — уделять мне четверть часа для беседы?
Аннета обещала и стала бывать у Жермена. Между ними возникла дружба.
Они говорили обо всём, кроме войны. После первого же вопроса раненый жестом прервал Аннету. Вход воспрещён. Путь закрыт!..
— Нет, не будем о ней говорить! Вы всё равно не поймёте… Я не говорю, что только вы… Все вы, находящиеся здесь… Здесь… Там… Два мира — этот свет, тот свет… Два разных языка.
— Не могу ли я научиться этому новому языку? — спросила Аннета.
— Нет. Даже вы, несмотря на весь пыл вашей симпатии. Любовь не может восполнить отсутствие опыта. Написанное в книге тела не поддаётся переводу.
— Почему не попытаться? Я так жажду понять! Это же не любопытство… Хотелось бы помочь! Хотелось бы смиренно приблизиться к пережитому вами.
— Благодарю вас. Помогите нам забыть его — это и будет наилучшая помощь. Даже с товарищами «оттуда» мы уговариваемся не поминать о том, что было «там». Рассказы о войне — в книгах, в газетах — нам претят. Война — не литература.
— Да ведь и жизнь тоже.
— Верно. Но у человека есть потребность петь. А жизнь — это тема, богатая вариациями. Так давайте петь!
Он вдруг замолчал: перехватило дыхание. Аннета поддержала ему голову. Отдышавшись, Жермен извинился, поблагодарил. На его осунувшемся лице снова появилась улыбка. На лбу блестела капля пота. Они молча ждали. И ласково смотрели друг на друга…
Жермену Шаванну было под тридцать. Он вырос в кругу провинциальной буржуазии, благонамеренной, либеральной, но насквозь пропитанной умственными предрассудками, впрочем, здоровыми и крепкими; вместе с трудом и любовью к земле они дают твёрдую опору этим слоям в центральных провинциях. (Не будь у здешних буржуа этих предрассудков, их засосала бы слишком безмятежная и беспечальная жизнь.) Жермен хорошо знал их свойства — и плохие и хорошие. Он сам был из того же теста. Но неведомый пекарь положил в это тесто иные дрожжи.
Молодой богатый буржуа, будущность которого, казалось, была начертана уже при его рождении, жизнерадостный и беспечный, пасшийся на тучных лугах своих поместий, уехал в Париж и поступил в Школу востоковедения и дипломатии. Его привлекала не столько карьера консула, сколько перспектива путешествий. Однако родину свою он любил, как лакомка: небо и воздух, говор и стол, добрую землю и милых людей… А мечтал лишь об одном — уехать! Дожидаясь назначения в далёкие страны, он изъездил Европу из конца в конец. Странное влечение — на взгляд его земляков, больших домоседов! Но что толку спорить о вкусах и цветах (с богатыми людьми в особенности!). Война сорвала план путешествия. А теперь — болезнь. Жермен был отравлен газами: организм его постепенно разлагался. Теперь ему осталось одно: путешествие вокруг своей комнаты (да и то нет! Уже несколько дней он не мог подняться с постели), путешествие внутри себя. Не менее далёкое, не менее таинственное… Неизведанный край… Он добросовестно изучал его… Но откуда у него это призвание, это стремление бежать?..
Он объяснил это Аннете тем шутливым, насмешливым тоном, каким обычно излагал свои мысли:
— Я жил в деревне. И пристрастился к охоте — не столько ради самой охоты, сколько ради общения с землёй и живыми существами, животными и растениями. При всей моей любви к животным я убивал их. Но то, что я убивал животных, не мешало мне их любить. Держа в руках ещё неостывшую куропатку, нажимая на брюшко белозадого кролика, чтобы выжать из него его завтрак, я чувствовал, что, пожалуй, стою ближе к ним, чем к себе — к человеку. Но это ещё не значит разжалобиться. Меткий выстрел всегда радует. И думаю, что, поменяйся мы местами, они не промахнулись бы. Но я старался познать их и себя. А затем — съедал их… Зачем вы сморщили нос? Чтобы сильнее втянуть их запах? Куропатка с капустой и ломтиками золотистого сала — пища богов. От такого блюда и вы бы не отказались… Но боги, надо признаться, весьма странные животные.
— Ужасные.
