Песня Жермена звучала более мужественно. Мелодия текла одной непрерывной струёй. Чистая линия не была украшена трелями, вокализами. Жермен был сдержан. Он мало говорил о себе. О своём самочувствии умалчивал или почти умалчивал; заботился о друге и боялся всполошить его. Но его письма пестрели вопросами о здоровье Франца, о том, какой у него режим, какие отношения с начальством и товарищами. Он утешал, давал советы, успокаивал, он без устали повторял свои мягкие, терпеливые и настойчивые наказы большому ребёнку, который слушал его лишь краем уха. Эта мелочная настойчивость могла показаться смешной. Но этому насмешнику не было дела до того, будут ли над ним насмехаться. И если Аннета посмеивалась над его письмами, то лишь потому, что находила в этом мужчине чувства, которыми жила сама, материнское сердце, не знающее удержу в своём беспокойном стремлении защищать. Она открыла в этих двух мужчинах то вечно женственное, что живёт в каждом человеке; в мужчине оно задушено всем строем воспитания, и ему было бы стыдно в нём сознаться. Аннету волновало это чувство Жермена, она понимала его чистоту.
Ни малейшей двусмысленности. Прозрачность кристалла. Страсть, такая же естественная и неизбежная, как закон тяготения. Две души, два мира, орбиты которых сплелись вокруг солнца, как сплетаются нити в руках вязальщика сетей. Два одиночества, которые сливаются, чтобы найти единый ритм и вместе дышать. Одиночество того, кому всё непонятно в человеческом стаде, кто заблудился в лесу, полном обезьян и тигров, кто зовёт на помощь. Одиночество того, кто понимает всё, понимает слишком много: он ничем не дорожит, ничем не скован, и то, что его жизнь нужна хотя бы одному-единственному человеку, по его мнению, искупает её. Спасая другого, он спасается сам.
Но почему же они не искали пристанища в объятиях той, кого дала нам природа, чтобы излить на неё жгучую волну наших желаний и скорбей или слить их с её желаниями и скорбями? В объятиях женщины?.. Это их тайна. Аннета поняла её лишь отчасти. У Франца это происходит от застенчивости, робости. У Жермена, быть может — раннее разочарование, затаённая обида (это чувство, должно быть, не редкость у его товарищей, в окопах!). У обоих — могучий инстинкт, верный или ложный, но предупреждающий, что женщина — это другой, чуждый мир. Жермен чувствует к Аннете привязанность и уважение, он доверяется ей. Но Аннета не строит себе иллюзий на этот счёт: он доверяется ей потому, что она единственный человек, к помощи которого он может прибегнуть; он уверен в её искреннем желании помочь ему, но у него нет уверенности, что она понимает его. Аннета угадывает, что иной раз его слова — не для неё, что они через её голову идут к невидимому другу. И, читая их письма, она измеряет разницу между гармоническим строем своих бесед с Жерменом, этим контрапунктом различных мотивов, ласково сплетающихся друг с другом, и мелодичным дуэтом дружбы, где каждая нота с её созвучиями создаёт братский аккорд. Аннета не ревнует. Это облегчение для неё. В иные часы больше наслаждаешься, слушая прекрасный концерт, чем участвуя в нём.
И, однако, она в нём участвует — сама того не зная: ведь оба голоса соединяются в ней. Она — душа скрипки.
Семья Шаваннов не желала знать об этом тайном обмене мыслями. Они проскальзывали украдкой, через вестницу, которая являлась и исчезала.
Острые глазки скучающего семилетнего мальчугана, который наблюдал и мечтал, выследили тайную передачу писем. Он никому не сказал об этом ни слова. Ребёнок жил своей особой жизнью, которую скрывал от взрослых. Он складывал в своей душе, не понимая, всё, что видел, строя на этом занимательные истории. Ему казалось, что Аннета и Жермен тайно любят друг друга; от этой мысли у него оставалась какая-то странная боль в сердце: золотоволосая женщина, вносившая свет в этот дом, притягивала его к себе; он её ненавидел, он яростно любил её.
Высокомерная г-жа де Сейжи-Шаванн отводила глаза. Она ничего не желала замечать.
Госпожа де Марей действительно ничего не знала. Эта честная душа не могла бы даже заподозрить то, что ей пришлось бы осудить как нарушение долга. Она ставила Жермена слишком высоко и не сомневалась, что он, как и она, всегда готов отречься от жизни сердца в угоду исключительным требованиям родины. А между тем из всех его родных она была наиболее способна понять властные и сладостные узы дружбы. Но разве Жермен дерзнул бы говорить с ней о своём праве на эту дружбу — с ней, потерявшей всё, что было ей дорого, и спокойно, безропотно приносившей своему богу печаль свою и самоотвержение?
