Госпожа де Шаванн-мать одна только знала тайну Жермена. Прятаться от неё было невозможно. Она видела, что сын пишет и читает письма; она сделалась их безмолвной хранительницей. У неё не было сил ни оправдывать, ни осуждать. Матери было ясно, что болезнь разрушает её взрослого сына. Она уже не судила. Пусть ему будет дана хоть эта единственная радость! Она боялась, что тайна будет отгадана, что между Жерменом и семьёй возникнет разлад и обе стороны будут топтать её сердце. Ведь она думала, что правда на стороне семьи, что неправ её сын. Но, с другой стороны, её сын — это её сын. Есть закон. И есть то, что выше закона.
Госпожа де Сейжи-Шаванн при всей своей непреклонности тоже знала, не признаваясь себе в этом, что есть права особые, противоречащие обычным. Она была сестрой Жермена. Она видела смерть в каждой чёрточке его лица. И немела перед той, шаги которой приближались. Сестра не могла не замечать, что от неё таятся. Но она принимала меры, чтобы тайное осталось тайным. Она старалась, входя в комнату больного, предупредить о своём приходе громким возгласом: пусть вовремя уберут то, чего ей не следует видеть.
Своё недовольство она перенесла на Аннету, которая стала чаще бывать у Жермена. Она выказывала гостье ледяную холодность, ни на минуту не меняя сдержанноучтивого тона. Этого было достаточно — обе женщины отлично понимали, что именно хотят сказать, когда ничего не говорят. Эту чужачку считали ответственной за сомнительную затею, в которой она была только орудием. И Аннета, принимая на себя эту ответственность, даже бровью не повела. Она приходила исключительно ради Жермена. Всё прочее не трогало её.
Но когда она убедилась в своём бессилии помочь двум друзьям, это уже затронуло её весьма чувствительно.
Жермен вдруг перестал получать письма от Франца. Переписка была на несколько дней запрещена ввиду эпидемии в лагере, а также в карательных целях. Жермен, как путник в безводной пустыне, стал жаждать ещё мучительнее, после того как вновь найденный источник внезапно иссяк. Душа его горела. Аннету он встречал требовательным и неприязненным взглядом. Он досадовал на неё за то, что она обманула его ожидания. Эти волнения подстегнули болезнь, а болезнь в свою очередь, разжигала волнения. После мнимого перелома, когда разложение организма как будто приостановилось, болезнь заявила о себе с новой силой, поразив внутренние органы. Всего лишь несколько дней обманчивого покоя — и вдруг резкая вспышка; неизвестно было, откуда ждать новых разрушений, принимавших всевозможные формы. Не успевали задержать процесс в одном месте, как он начинался в другом. Пламя пожирает самое сердце дома. Принимаются тушить выбивающиеся наружу языки огня. А к очагу проникают лишь после того, как рухнул весь дом. Всем было ясно, что болезнь уже не осилить.
Жермен знал это лучше, чем кто-либо. Он изо всех сил вёл борьбу с притаившимся врагом и чувствовал себя побеждённым. От этой бесплодной битвы его характер испортился. Больной, все мысли которого сосредоточены на самом себе, который вынужден постоянно обороняться, уже не думает об окружающих; эгоизм — его единственное оружие. Он уже не думает ни о чём, кроме себя, своего недуга, своих желаний. По ночам, когда Жермен на своём костре бессильно следил, как подбирается к нему пламя, его томило отчаянное желание: ещё раз свидеться, прежде чем он сгорит, со своим другом.
Его мать скрепя сердце впускала Аннету в комнату больного — ведь он этого требовал, только теперь беседа уже не завязывалась, время проходило в молчании. Не успевала Аннета войти, как Жермен устремлял на неё жадный взгляд, но глаза его вскоре потухали, выражая лишь разочарование, и все его силы сосредоточивались на терзавших его муках. Аннета пыталась рассеять больного, но безуспешно. Он был ко всему безучастен. Она сбивалась и умолкала посреди фразы. Но когда Аннета, сознавая свою беспомощность, собиралась удалиться, он с горьким упрёком останавливал её движением руки. И на этот упрёк Аннете нечем было ответить. Она сама корила себя: зачем было пробуждать в нём надежду, которую она была бессильна осуществить?
Однажды они остались в комнате одни: мать провожала врача, который старался ещё раз обмануть больного; Жермен взял руку Аннеты и сказал:
— Я погиб.
Она попыталась возразить. Он повторил:
— Погиб. Я знаю. Хочу, хочу свидеться с ним.
Она безнадёжно махнула рукой. Он не дал ей времени заговорить.
— Я хочу, — сказал он жёстко.
— Что толку хотеть? — спросила она.
— И это говорите вы? Вы?
Аннета беспомощно склонила голову. Жермен резко и зло продолжал:
— А все ваши уверения! Просто женская болтовня! Вы лгали?
Она не оправдывалась.
— Мой бедный друг, скажите, что делать, — я сделаю всё. Но что? Какими средствами?
— Найдите их! Вы не дадите мне умереть раньше, чем я не увижусь с ним.
— Вы не умрёте.
