Спустя два дня, вечером, к Марку пришёл молодой человек. Его некрасивое, невзрачное, голодное лицо показалось Марку знакомым. Марк не успел, однако, припомнить, кто это, как посетитель назвал себя: адвокат Симона. Он был небольшой мастер говорить, и в словах его не чувствовалось ничего подкупающего. Но он был глубоко взволнован. Он сообщил, что его подзащитный отказался подписать прошение о помиловании и неизбежная развязка должна вот-вот наступить. Ему предлагали высказать последнюю волю, но тщетно; однако, когда он, адвокат, уходил от Симона, тот окликнул его и сказал, что ему хотелось бы повидать Марка.
Марку этого нисколько не хотелось. Страх клубком подступил ему к горлу. Сдавленным голосом Марк сказал:
— Хорошо. Я пойду к нему, если это возможно.
Он надеялся, что это будет невозможно.
Адвокат сказал, что уже получил разрешение и что если Марк согласен, то можно поехать в тюрьму сейчас же: внизу ждёт такси. Откладывать на завтра нельзя.
Марк встал:
— В таком случае едем!
Адвокат видел, что Марк волнуется, и понимал его. Путаясь в словах, адвокат уверял Марка, что Симон внушает ему сострадание. Он заранее знал, что дело будет проиграно. Впрочем, именно поэтому ему и подбросили такое дело, и он его принял: он понимал, как трудно приходится молодому крестьянскому парню, попавшему в развращённую атмосферу послевоенного Парижа, до какого отчаяния может его довести нужда, невозможность утолить жажду наслаждений, жестокое равнодушие близких. Адвокат говорил с глубокой горечью, но то была горечь беспомощности. Он от рождения принадлежал к побеждённым. Вверить ему свою судьбу было рискованно. Марк, рассеянно слушавший его, инстинктивно от него отодвинулся.
В тюрьме было отдано соответствующее распоряжение. Их пропустили; у дверей камеры адвокат пожал Марку руку и оставил его. Марк вошёл туда, как в могилу.
Сверху, через матовое стекло в окне, забранном решёткой, падал безжизненный белый свет. Никаких теней. Тенью была жизнь.
Покойник стоял в углу. Он направился к Марку. Тот застыл на пороге и, невольно попятившись, упёрся в дверь. Она уже захлопнулась. Симон увидел ужас на его лице и усмехнулся:
— Боишься? Ничего, парень, успокойся! Не с тебя ведь шкуру будут снимать… Ты — счастливчик, твоя шкура останется при тебе.
Марк покраснел. Он сказал со стыдом и болью:
— Симон, ты думаешь, я дорожу своей шкурой? Господи, да сколько же она стоит?
Добродушным тоном Симон ответил:
— Дорого она не стоит, а всё-таки береги её! Она тебе к лицу.
Он стоял перед Марком, расставив ноги и болтая руками. Марк не отваживался взглянуть на него, но, наконец, поднял глаза и увидел остриженную под машинку голову и огромное лицо, которое беззлобно ему улыбалось. Порыв толкнул его к Симону. Его руки, до сих пор боязливо прятавшиеся за спиной, протянулись вперёд, и Симон схватил их.
— Гнусную работу я тебе задал!.. Что, малыш?.. Я знал! Я это нарочно… Я держал пари с самим собой, что ты не придёшь. Я поставил об заклад свою голову… А ты пришёл. Я проиграл. Что ж, это тоже выигрыш…
— Симон, — сказал Марк всё ещё дрожащим голосом, — чем я могу тебе помочь?
— Ничем. Тем, что ты пришёл. Ты мне доказал, что в этом борделе, который называется жизнью и который я скоро покину, есть всё-таки один маленький мальчик, который не совсем ещё продался, который не отрекается от самого себя, который не отрекается от меня… Можешь дрожать… Да, ты дрожишь… как на суде… Ты держался не очень хорошо! Тебя напугали. Тебе стало страшно, и ты поспешил попросить прощения. Ты взял все свои слова обратно… Неважно, всё-таки ты сказал!.. Ты вышел один против волков, горностаев[230] и свиней… А это не так уж плохо для маленького мальчика! Я был тебе благодарен. У тебя в требухе больше честности, чем у всего стада.
Марк был более унижен, чем польщён. Он чуть отшатнулся, готовый встать на дыбы, и с горечью заметил:
— Ты выдаёшь мне патент на честность? Благодарю…
— Ты, вероятно, считаешь, что я не имею права выдавать такие патенты? Ошибаешься, дорогой мой! В честности я толк знаю!.. Когда я говорю: «честный», я не имею в виду кастрированного барана. Пусть у тебя вся шерсть в крови и гное, — всё-таки ты честен, если не бежишь, если не говоришь, как трус: «Это не я», если плюёшь им в рыло: «Я! Me, me! adsum qui feci!»[231], если ты готов отвечать за то, что совершил…
— А ты готов? — спросил Марк.
— Я готов! И если бы можно было всё начать сначала, я сделал бы то же самое… Только лучше!
Марку не хотелось спорить.
— Зачем? — пробормотал он.
— А жить зачем? Жить — значит либо убивать, либо быть убитым.
— Нет! — закричал Марк и по-детски вскинул руки, как бы защищаясь.
Симон посмотрел на него с улыбкой жалости.
— Эх ты, молочный телёнок! Тебе бы всё матку сосать!.. Полно! Ведь уж на лбу рожки прорезаются!
— На арене бык всегда обречён заранее…
— Что из того? Постарайся, чтобы по крайней мере зрелище было красиво! И выпусти кишки матадору!.. Я, как идиот, запутался рогами в лошадиных внутренностях… Ты это сделаешь лучше, чем я.
— Ты затем и вызвал меня, чтобы сказать мне это?
