— Полно, дружок! Не теряй голову! Соберись в дорогу, но спокойно! Не пройдёт и четырёх часов, как ты увидишь своего мальчика.
Он позвонил на аэродром и распорядился немедленно подготовить к вылету его аэроплан. Он проводил Аннету в автомобиле. По дороге он её успокаивал с грубым добродушием, которое не успокаивало её, но трогало. Расставаясь, он был взволнован сильнее, чем хотел бы показать.
— Ты его спасёшь! — убеждал он. — Но потом возвращайся! Продержусь ли я до тех пор?
— Тебе-то ничто не грозит… — сказала она (его слова испугали её, но страх был отдалённый, она думала о другом).
— Я сам себе буду грозить… — возразил он, — как только останусь один. Ты это отлично знаешь. Если бы не ты, разве бы я продержался до сегодняшнего дня?
Заметив, что мысли Аннеты уже далеко, он сказал:
— Ну, спасибо тебе! Ты сделала больше, чем я мог ждать. И не вспоминай ни о чём, что пачкало меня в твоих глазах.
— Я помню только нашу дружбу. У неё всегда были чистые руки.
— Ну, так дай же мне свои руки!
Они обменялись рукопожатьем… Загудел мотор. Она взглянула на Тимона: лицо атлета, над которым скульптор работал не резцом, а кулаками, с печатью грубых страстей (и благородных и низменных — все тут были), с бычьим лбом и тяжёлыми глазами, упорный взгляд которых впитывал в себя её образ, как губка. Она приблизила к нему своё лицо и сказала:
— Давай поцелуемся!..
Дверь комнаты была открыта. Асю нисколько не тревожило, что кто-нибудь может войти. У неё нечего было украсть. Соседей своих она не ставила ни во что. Но когда вошла мать (она узнала её с первого взгляда), Ася была удивлена: она не ждала её так скоро. Они не обменялись ни единым словом. Аннета прошла прямо к постели, даже не сняв пальто, и бросилась к сыну. Но так, как умеет это делать только мать: она обняла его страстно и вместе с тем так нежно, что прикосновение её было похоже на лёгкий ветерок, который ласкает выгоревшую траву на лугу. Пылавшее в огне тело больного почувствовало облегчение. Его губы зашевелились. Он вздохнул. Аннета приподняла его горячую голову, а затем снова бережно положила на подушку. Обернувшись, чтобы снять пальто, она увидела женщину, которая продолжала стоять, полная решимости не уступать своего места. Скрестились быстрые, прямые и суровые взгляды. Аннета спросила:
— Это вы телеграфировали мне?
Ася, не шевельнувшись, ответила:
— Да, я.
Аннета протянула ей руку. Ася пожала её. В обеих руках не было теплоты. Они заключали договор. Аннета вошла в соседнюю комнату, жестом предложив Асе следовать за ней, и попросила:
— Расскажите!
Конечно, у матери свои права. Но они столкнулись с правами, которые присвоила себе Ася. И Асю возмутило то бессознательно повелительное, что было в этом голосе и жесте. Последовало несколько секунд немой схватки между этими двумя волевыми женщинами. Они, пожалуй, сами не отдавали себе в этом отчёта, но каждая напряглась, как лошадь, у которой крепко натянули поводья. Затем одна из лошадей сдалась. Ася заговорила. Она кратко описала ход болезни. Она не сказала, какие у неё отношения с Марком. Но ей доставило смутное удовольствие сообщить этой женщине, что её сына она уложила в свою постель. Покуда она говорила, Аннета быстрым взглядом окинула обе комнаты. Она не сомневалась, что эта женщина — любовница Марка. Аннета была свободна от предрассудков, и Ася тотчас перестала быть для неё чужой. Аннета вдруг начала держать себя с ней менее натянуто. Ася не понимала, в чём дело. Строгие глаза, смотревшие на неё, смягчились, а она продолжала держаться холодно, замкнуто.
Обе не старались сейчас лучше понять друг друга. Надо было спасать человека. И ради этого они объединились. Каждая решила обменяться с другой своим опытом. Аннету поразила уверенность Аси. Ася всё делала с холодной точностью, быстро, не задумываясь. Ни одного лишнего, ни одного неверного движения. В присутствии матери она действовала так, словно была здесь одна, нисколько не стесняясь. Она обращалась с этим жалким и беспомощным телом, точно санитар, который смотрит на больного как на свою собственность. Аннета была шокирована и вместе с тем пленена. То, что делала Ася, казалось ей бесчеловечным, но она не могла не видеть, что это правильно и полезно. Она чувствовала её превосходство и невольно покорялась ей, когда та кратко, отрывисто приказывала:
— Подержите ногу! Поднимите ему поясницу! Да вы что, не видите?
Аннета тоже умела ухаживать за больными (какая женщина в Европе не научилась этому за годы войны?), но руки выдавали её волнение, когда они прикасались к сыну. Она восхищалась бесстрастной точностью всех движений Аси. Эта бесстрастность тем более удивляла её, что она очень скоро заметила, какие страсти и какая неистовая сила наложили свой отпечаток на лицо Аси. Благодаря вспышкам молнии, которые по этому лицу пробегали, Аннета поняла лучше, чем сама Ася, и прежде, чем признала это сама Ася, что молодая женщина завладела её сыном.
