По молчаливому соглашению он редко обращался непосредственно к ней. И никогда не отваживался говорить ей «ты», как с дерзким бесстыдством (можно даже сказать, с некоторым вызовом) продолжала делать она. Аннета помогала им узнать друг друга. У обоих был достаточно чуткий слух, чтобы из соседней комнаты слышать, что говорит другой, оставшись наедине с матерью. Но Ася знала это и следила за собой. Она уклонялась от терпеливых попыток Аннеты поближе узнать её, и уклонялась весьма искусно, без грубости: её покоряли честные глаза и сердечность Аннеты. Её увёртки были тонки, — на миг они словно приоткрывали какую-то даль, но всё тотчас же рассеивалось, прежде чем удавалось хоть что-то уловить, и она делалась только ещё более загадочной. Но разочарование молодого слушателя вознаграждалось наслаждением, которое доставлял ему ровный и певучий голос. Это было прекрасней и сладостней, чем самое прекрасное тело. Он закрывал глаза и наслаждался её голосом, как если бы чувствовал его на губах или в руке. Голос был горячий, насыщенный сладострастием. А потом женщина, говорившая ему «ты», подходила к его изголовью и ворочала его своими нежными руками, которые зажигали в нём огонь. Тогда он поворачивался к ней спиной, чтобы избежать соблазна открыть этот властный рот и завладеть им…
Когда он оставался наедине с матерью, притворяться ему бывало трудней. Его простодушно выдавали восстановленное здоровье и желание, пробуждавшееся в молодом теле вместе с приливом сил. Быть может, он втайне был даже доволен, что из-за спины матери в него впиваются глаза незнакомки, хотя говорил он, казалось, только с матерью. Аннета нисколько не заблуждалась на этот счёт. Полное доверие, которое как будто бы оказывал ей сын, относилось к ней лишь наполовину: «Ах ты, хитрец!.. Вот я тебя сейчас поцелую за нас обеих!.. Но это тебя не устраивает…»
Марк говорил о себе, о себе, о себе… Он не хвастал. Он говорил и плохое и хорошее. Но он говорил с жадной и ненасытной страстью. А говорить со страстью о самом себе значит плутовать. Можно говорить «за», можно говорить «против», — всё равно забираешь себе весь свет и весь воздух. Ты пожираешь другого. Либо ты говоришь ему: «Съешь меня!» (что одно и то же). Не желая или не умея сознаться в этом, Марк жадно, наивно предлагал себя упрямо сомкнутым устам незнакомки: «Откройтесь! Ешьте!» А этот рот был голоден и не оставлял ни кусочка.
Она разрывала зубами и жевала, как только что раскрывшуюся почку, эту пламенную, яростную душу, горькую и нежную. Душа была свежая и здоровая. С запальчивой искренностью, которая трогала обеих женщин и вызывала у них улыбку («Бедный пёсик!»), выставлял он напоказ и осуждал свою ещё не расцветшую, беспорядочную и полную противоречий жизнь. Но в этой жизни не было ничего порочного. Грязь пристала только к шерсти («Идём, я тебя умою!..»). А тело было чистое, как у новорождённого. Выздоровление этому способствовало: ведь это второе рождение… Непроницаемая Ася молча сидела в соседней комнате и трепетала. Ей обжигало руки неодолимое желание коснуться этого бесстыдного тела. В целомудренном и смелом юноше она любила чистоту горного потока и неожиданные противоречия. Ася и сама путалась в противоречиях рассудка и, ещё больше, в противоречиях инстинктов, которые оспаривают человека друг у друга и грозят толкнуть его на самые опасные поступки. Но она привыкла к этому и умела приспосабливаться — такова была её натура. А Марк яростно пытался вырваться из противоречий и только больно ушибался. Суровое безразличие Аси объяснялось презрением к себе и презрением к жизни, к безумию пережитого, которое наложило на неё свою печать. Теперь она была захвачена трагической серьёзностью этого юноши. Ей хотелось баюкать его на своей груди, этого большого дурачка, неистового и правдивого до нелепости и которого можно было полюбить именно за его нелепость.
И он стал ей ещё ближе, потому что им обоим была свойственна душевная обособленность, потому что каждый из них оторвался от своей среды, осознав её непоправимые заблуждения и пустоту. Ася сожгла мосты между собой и лагерем русской эмиграции. Но она не могла перейти в другой лагерь: он убил её близких, он преследовал её и оскорблял, и она ненавидела его со всем пылом своей униженной гордости. Точно так же и Марк с бешенством отвергал различные движения современной французской молодёжи, да и самую эту молодёжь: он видел её нелепость, легкомыслие, эгоизм, карьеризм. Всё в ней казалось ему наивным, циничным или лицемерным: её искусство лживо, думал он, — мысли лживы, поступки лживы, лжива политика; ложный «интеллектуализм», ложный «реализм», ложный «европеизм». Всё это маски, всё это ложь сервилизма («Интеллидженс сервис!»), бессилия и корысти…
Марк ошибался, жестоко ошибался, и доказывать это ему не было необходимости: он и сам это знал. Но он хотел быть несправедливым. Он слишком много страдал от всего этого, да и сам был к этому причастен. Ему хотелось мстить, хотелось соскрести с себя всю эту грязь. Аннета не пыталась с ним спорить. Она говорила:
