Для утоления голода она находила ersatz[238]. Она утоляла им особый вид голода — голод духовный, приступы которого терзали её по временам не менее жестоко. И, утоляя его, заглушала голод телесный. Она проводила целые часы под аркадами «Одеона» и читала там неразрезанные книги, разложенные на лотках перед книжными лавками. Дули ледяные зимние ветры, и закутанные продавцы, от холода топавшие ногами, не мешали ей; они уже знали её, — глядя на неё, им становилось теплее. Прочитав книгу, она снова оборачивала её в бандероль и аккуратно клала на место. Но в рукаве у неё была спрятана шпилька, которой она разрезала страницы, когда продавец отворачивался. Так она прочитала от начала до конца много книг, в том числе и научных и несколько брошюр Маркса. За три года скитаний, гонимая Революцией, она слыхала о Марксе лишь от его яростных клеветников и представляла себе его в виде одной из семи голов дракона. Теперь она проводила целые дни за чтением Маркса, жадно глотая страницу за страницей. Она боялась стащить книгу, как таскала помидоры и картофель в мелочных лавочках. Голый парень, у постели которого она сидела сейчас в гостинице, и не подозревал, что именно её поймал он однажды за руку у лотка на улице Комартен. Она не постеснялась бы стащить и нужную книгу, если бы не боялась, что не сможет подойти к кормушке книготорговца в другой раз. Она была способна вырвать одну или две страницы из книги, которую читала. Она принадлежала к тем опасным варварам (все женщины в большей или меньшей степени варвары), которые, стремясь овладеть какой-нибудь крупицей знания, способны повредить ценную книгу, взятую в библиотеке, — повредить не задумываясь: «А что ж тут такого? Книги на то и существуют, чтобы я их глотала…» Но ей надо было думать о провизии и на завтра — о крошках со стола книготорговца, — и осторожность подсказывала ей обращаться с книгами, которые она перелистывала, не менее бережно, чем сам книготорговец. Они оказывали друг другу взаимное доверие.
Затем с пустым желудком и насытившимися мозгами она шла домой переваривать пищу. Чтобы заглушить рези в желудке, она сосала сухую корку и косточки от апельсина, съеденного накануне.
За два года этого режима героического голодания, нарушенного лишь несколькими случайными удачами, когда она наедалась досыта, Ася не только не умерла, — она создала себе новую жизнь. Она была наделена загадочной гибкостью, свойственной славянам, которые в течение столетий учились всё сносить и не умирать. И ещё была у неё чудесная способность воскресать — дар избранных душ. (Когда я говорю: «душ», я говорю: «тел»; есть тела, которых ни годы, ни сама смерть как будто не касаются — никакая рана, никакое пятно не оставляют на них следа; оболочка изнашивается, лопается и спадает, и появляется новая, свежая.) Женская душа — фильм. Души, точно образы, сменяют одна другую и движутся (вернее, их движут). Души нередко бывают чужими друг другу. Даже наиболее устойчивые натуры, даже такие, как Аннета, не раз наблюдали в самих себе это мелькание кадров. Но никогда ещё у такой женщины, как Аннета, смены душ не происходили столь внезапно. Они вообще редко случались у женщин Запада. У Аси полное затмение царствующей души наступало в одну секунду: она забывала всё. И возникала новая душа, новая воля. Её это нисколько не удивляло — она мгновенно отождествляла себя с ними; они принадлежали ей, она принадлежала им в течение всего периода затмения. Потом она сразу, без всяких толчков и нисколько не удивляясь, обнаруживала у себя ту, первую, душу, которую скинула. Это была постоянная опасность. Но были здесь также уверенность и покой. Ибо первая душа возвращалась! (В этом можно было не сомневаться.) И за время своего затмения она набиралась сил и свежести, — она точно восставала от крепкого сна…
