Так, без связей, без места в жизни, без веры в бога, без иллюзий, без всего, что даёт силу жить, Ася жила и не сдавалась. Каждое утро лук бывал туго натянут наново и готов к охоте. Жизненные испытания, как ни были они тяжки для тела и для души, не оставили у неё, однако, гноящихся ран на теле и не опустошили её душу. Она была существом глубоко здоровым. Умом она всё разрушала, всё взрывала. Напрасно: инстинкт извлекал из-под развалин молодое будущее. Её смелая до дерзости критика и дикарски здоровая натура, которая всегда шла прямо к цели, не блуждая по окольным путям, мало-помалу приблизили девушку к пониманию новой России. Сперва она сама не отдавала себе в этом отчёта. А потом подумала: «В чём дело? Я иду своей дорогой. Собаки — и те имеют право ходить по дороге!..» Когда она сталкивалась с теми, кто приезжал оттуда, — она встретила подругу по институту, вступившую в Коммунистическую партию и работавшую машинисткой в советском посольстве, — она сразу чувствовала родную землю, дух родины. Гордость побеждённой не позволяла ей признать это. Но признавала она или не признавала, а факт остаётся фактом: эта эмигрантка видела и эмигрантов, и Запад, и весь моральный и социальный мир в целом глазами русской женщины из революционной России. Больше всего мешала ей примкнуть к революционной России её индивидуалистическая гордыня, которая в изгнании и одиночестве разрослась ещё сильнее. Сама жизнь наложила на неё этот неизгладимый отпечаток, но в глубине души ей страстно хотелось слиться со сплочёнными человеческими массами России. Отсюда приступы лихорадочной, гнетущей тоски по родине.
Отсюда и те дни, о которых я уже говорил, — дни, когда она лежала часами в полной прострации. Тут-то и начала мало-помалу просачиваться в её сознание невидимая жизнь за перегородкой. Ася лежала в паралитической неподвижности, но сквозь щели её обострённый слух заползал в комнату Марка, как щупальца исполинского насекомого. Ася исследовала эту комнату, обшаривала её, и постепенно воссоздавала в своём воображении и берлогу и самого зверя. А зверь, то есть Марк, обманутый нерушимой тишиной в соседней комнате, не подозревал, что прощупываются все его движения, и давал себе волю. Безглазые, но цепкие щупальца обшаривали его сверху донизу. Марк всегда находился в возбуждённом состоянии и говорил вслух сам с собой не только во сне. Когда он полагал, что никто его не слышит, он не сдерживал своего кипения. В такие минуты у него вырывались обращённые к кому-то слова — слова, полные ненависти, обрывки фраз возникали из темноты, как гребни волн, сверкающие на солнце (то была беседа Иакова с ангелом). Настороженный слух нырял, как чайка, в солнечную пену слов и проникал в глубину души. Сначала Ася прислушивалась лишь к тембру голоса и представляла себе рот, как по запаху можно себе представить плод. Потом она в темноте пыталась представить себе всё тело. Она обнюхивала его. Не по влечению, а в силу животного инстинкта самки и от безделья. Наконец, изучение было закончено. Существо, жившее рядом, она уже знала по запаху, вкусу и слуху. Тогда у неё появилось желание проверить не спеша, de visu[239], тот образ, который она себе создала. Она его не искала, но однажды вечером встретила его на лестнице и постаралась остаться незамеченной. Она его увидела и сразу узнала приказчика с улицы Комартен, который уличил её в краже; она вспомнила волчью яму, в которую попала, и руку, которая её выпустила. (В эту минуту, склонившись над изголовьем Марка, который горел в лихорадке, она смотрела на эту руку, красивую молодую руку с длинными пальцами, которые тогда держали её, как в тисках, и ласково погладила её.) Что касается всего остального, то реальный образ не показался ей слишком далёким от того, какой она себе создала. В таких случаях реальное мгновенно подменяет воображаемое, и воображение не может себе представить, что когда-нибудь видело его иным.
Во всяком случае, с этого дня сосед приобрёл для неё ещё больший интерес, и она стала следить за его судьбой ещё более напряжённым взором, вернее слухом. Её поражала серьёзность этой юной натуры, а собственный опыт помог ей увидеть все сокровенные закоулки этого нечеловеческого одиночества, подобного её собственному одиночеству, и все страдания, которым сопротивлялась стоическая гордость Марка. Теперь, когда она порой заставляла себя не спать, чтобы во сне не выдавать своих тайн, она следила за тайнами чужого сна и за приливами всё усиливавшейся горячки. Она видела, что неотвратимый недуг надвигается на молодое существо, что он кружит над ним, как коршун, и круги становятся всё уже. Она знала, что настанет час, когда ей надо будет вмешаться.
Час настал. Она пришла.
