И всё же она сжимала его в объятиях… Тонкий позвоночник, нежная поясница… Кажется, она могла бы их сломать… Её переполняла нежность. Стремительным движением она склонилась и покрыла их поцелуями.
Марк вздыхал, проводя по её пылающему лицу своими дрожащими длинными пальцами, — она жадно ловила их ртом. А он в порыве благодарности говорил, говорил, щебетал, как птица, раскрывал всю душу в наивных и бессвязных словах, выливал всё, что у него было в самой глубине, с полной откровенностью рассказывал о своём одиночестве, о заветных тайнах своего «я» и своей судьбы, — вручал их невидимой женщине, а она слушала, спрятав лицо у него на груди. Она слушала его с нежностью, горечью и насмешкой. Он отдавал себя ей, думая, что знает её. А он ничего не знал о ней, о её жизни, о рубцах и неизгладимых следах, которые на ней оставило прошлое, о том, какие сокровища сохранились на дне трясины, ничего не знал о её душевной глубине… Если бы он мог услышать её исповедь, он бы сказал:
«Твою душевную глубину я знаю лучше, чем ты… Я не могу подсчитать, сколько дней и ночей пронеслось над тобой, я не знаю твоей поверхности, но глубины я коснулся».
Как узнать, кто из них был прав? Шпора любви вонзается глубоко, она проходит дальше сознания. Но она слепа. Чего-то она касается, за что-то держится — сама не знает, за что, — она ничего не видит.
И всё-таки она держит… Когда в жёлтые окна проник дневной свет, сегодня особенно жёлтый (на дворе шёл дождь), Ася склонилась над молодым своим другом, — под утро он, наконец, уснул. А она за всю ночь не сомкнула глаз… Она смотрела на его усталое лицо, на его счастливый рот, на его гибкое и беспомощное тело. Их ноги сплелись, и она не могла высвободиться.
«Где моё? Где его? — подумала она. — Мы теперь смешались…»
От истомы и страсти желание вспыхнуло в ней с новой силой… Но она овладела собой: «Нет, не надо! Что ему делать со мной? И мне что делать с ним? Пусть каждый возьмёт своё обратно!..»
Она вырвалась. Это было трудно. Он открыл глаза. От этого взгляда она едва не рухнула на постель. Но осилила себя. Она закрыла ему глаза поцелуями:
— Спи… Мне надо выйти на минутку. Но я тебя не покидаю. Я тебя уношу с собой и оставляю себя…
Он был слишком слаб и, ничего не ответив ей, снова погрузился в сон… Ася скрылась. Она говорила правду: какая-то частица Марка вросла в её сердце, и она уносила её с собой. Бежать было поздно.
Ася постучалась к Аннете:
— Я вам говорила насчёт свободной квартиры. Я вам её покажу. Идёмте!
Аннета, уже одетая, укладывала вещи в чемодан, готовясь к отъезду. Она повернулась лицом к Асе. Одного взгляда ей было довольно, чтобы почувствовать, какие пламенные вихри бушуют в этой груди. Это уже был не вчерашний северный леденящий ветер. Буря не улеглась, но ураган переменил направление.
— Идём! — сказала Аннета.
Ася не услышала, что в груди этой женщины тоже бушует буря — буря скорби. Пылающие глаза Аси скользнули по раскрытой телеграмме:
«Timon dead…»[240].
Бегло прочитанные слова сейчас же изгладились из памяти. Какое ей дело?.. Они вышли.
Сначала они шли, обмениваясь короткими и пустыми замечаниями о дожде, который продолжал лить. Затем, пересекая Люксембургский сад, от решётчатых ворот улицы аббата Эпе и до улицы Вавен, они молчали. На зелёные лужайки сыпал холодный дождь. Вдруг Ася остановилась, взяла стул и сказала Аннете:
— Садитесь! Я хочу с вами поговорить.
Дождь шёл мелкий, упорный, пронизывающий. Ни одного прохожего. Они находились возле высеченной из камня пастушки с козочкой. Аннета не стала возражать. Она села на стул, по которому текла вода. Ася устроилась рядом. На Аннете был непромокаемый плащ, на Асе — простая красная сильно поношенная шаль, которой она даже не пыталась прикрыть себе плечи, и полушерстяное серое платье с вырезом, сразу набухшее от дождя. Аннета наклонилась, чтобы защитить её зонтиком.
— Обо мне не беспокойтесь! — сказала Ася. — Я и не такое видала! И моё платье тоже…
Аннета всё же продолжала укрывать её от дождя. И, по мере того как Ася рассказывала, обе они, одинаково захваченные, всё ближе придвигались друг к другу, так что под конец они уже касались одна другой головами.
Ася начала ex abrupto:[241]
— Вот уже пять лет, как меня носит по всем ручьям Европы. Я не боюсь промокнуть лишний раз. Я хорошо изучила этот запах тины и сажи, которым пропитаны ваши дожди! Вода больших городов не омывает — она пачкает. Но мне уже не приходится беречь свой горностай. Он давно выволочился в грязи. Он пропах запахами всех стад. Чувствуете?.. (Она поднесла ей к носу свою шаль.) Эта шаль таскалась по вязкой грязи Украины, по её ужасным базарам, потом очутилась здесь и стала покрываться пылью вашего страшного равнодушия…
— Моего? — прошептала Аннета.
— Вашего Запада.
— У меня ничего своего нет, кроме самой себя, — возразила Аннета.
— Вы счастливая! — сказала Ася. — У меня и этого никогда не было… Выслушайте меня! Мне надо выговориться… Если вам станет противно или скучно слушать, уйдите… Я не стану вас удерживать. Я никого не удерживаю… Но попытайтесь!..
