Марк был взбешён: он заметил, что она возражает ему его же собственными словами.
— Очень хорошо! — сказал он. — В таком случае завтра.
— Дай мне время поискать! — сказала Аннета.
— Даже искать не надо, — заметила Ася. — Если хотите, я могу указать вам квартиру на улице Шатильон, которую на днях освободила одна моя знакомая.
— Завтра же посмотрим, — сказала Аннета.
Она протянула Асе руку; Ася вернулась в свою комнату и заперлась. Аннета, бросив на сына жалостливый и насмешливый взгляд, пожелала ему спокойной ночи. Она сделала вид, что не замечает его скверного настроения. Она ушла к себе в комнату, которую снимала в той же гостинице, двумя этажами ниже.
Марк остался один. У него было достаточно времени, чтобы успокоиться. У него даже хватало времени на то, чтобы утратить всякую гордость и сохранить только горечь. Но желание не покидало его. Он метался, испытывая нестерпимую жажду. Родник был тут же, рядом, — всего лишь за стеной. А стена была из плохонькой штукатурки, из мрачного недоразумения. Но завтра между ними будет целый город. Он не дал себе подумать. Его рука постучала в стенку. Едва рука это сделала, как он уже раскаялся. Ему хотелось крикнуть: «Не приходите!» Но кричать было незачем: она не пришла. Ни малейшего движения по ту сторону стены. Марк, растерянный, возмущённый, кусал себе руки… Он ждал… Приближалась ночь. Ночь пришла. Над крышами проносился звонкий бой часов из Сорбонны: они били одиннадцать, двенадцать. Марк мучился. Он лежал лицом к стене, съёжившись под одеялом, подобрав колени, — как собака, свернувшаяся калачиком. Что ему было нужно? Грубое обладание?.. Нет. Он не мог бы сказать, чего хочет… Эту женщину; то, что она таит у себя в груди, то, что она прячет; то, что он чует в этой жизни, в этой душе, — всё её дурное, всё её хорошее. Он хочет всё. Ему нужен этот поток, чтобы слить его со своим потоком. Что катит он в своих водах? Марк не знает. Ему нужны эти воды. Ему нужно всё… И чтобы иметь это всё, необходимо грубое обладание. Это единственный путь. Но вся кровь взбунтовалась бы в этом мальчике, если бы вы сказали ему, что он хочет именно этого. Он бы закричал: «Нет!» — и был бы совершенно искренен. Он как ручеёк, который стремится к реке. Не к реке он стремится — к морю. И ему нужно это переливание крови, этот приток крови, чтобы не заглохнуть в песках… Рот Марка жаждет впитать в себя кровь Аси… Внезапно этот пересохший рот приник к перегородке. Он прошептал:
— Ася!..
Самый тонкий слух не мог бы уловить этот шёпот. Прошло несколько минут. Он повторил громко:
— Ася!..
Гробовая тишина. Марк ненавидит Асю. Он задыхается от ненависти. Он падает на постель, и руки его ищут на шее невидимую петлю, которая душит его… И вдруг дыхание восстанавливается, приливает воздух. Ещё не услышав, он увидел…
Дверь отворилась, женщина вошла.
Уйдя из комнаты Марка, она села у себя на кровати, неподвижно и молча, в полной темноте. Она всё слышала, — начиная с первого стука в стенку, от которого в душе у неё вспыхнул гнев, и кончая первым, еле уловимым шёпотом, когда она едва не лишилась чувств от прилива нежности. Резкие толчки шли один за другим, и она почти одновременно была и лёд и пламень, жаркая кровь и самая полная бесчувственность… Она решила не двигаться… Но почему? Что стоит ей взять этого мужчину, если она его хочет? Она брала стольких других!.. Но этого — нет! Она была увлечена им. И не хотела этого. Она не хотела больше поддаваться иллюзиям… И так как она любила по-настоящему (она только не хотела в этом сознаться), то беспокоилась не только за себя, — она беспокоилась и за него, она боялась причинить ему зло. Она знала (это она признавала), что не принадлежит к числу существ безобидных. Кто возьмёт её, тот возьмёт и её душу, измученную, истерзанную, голодную душу, её натруженные, пылающие ноги, которые не перестанут шагать до последнего вздоха, — возьмёт её прошлое, возьмёт её будущее… Это было слишком много для неокрепшего и пылкого юноши, которого она всё время видела и обнимала, сидя в темноте!.. Она ощупывала его слабые кости. Она чувствовала их у себя в руках и боялась, что вот-вот они хрустнут… Она отводила руку, но рука возвращалась. Она не могла оторваться…
Она говорила: «Нет!», отталкивала его и всё же искала до тех пор, пока, наконец, руки и ноги не увлекли её из комнаты. Она очутилась босая на его пороге, негодуя и возмущаясь насилием над собой, ненавидя того, кто её ненавидел, готовая со злобой крикнуть ему:
«Что вам от меня надо?»
Она побежала к нему и натолкнулась на него…
Теперь ослабевший узел их тел развязался. Но души их оставались связанными. Прижавшись друг к другу, они чувствовали, как переливается в них одна и та же кровь, как она разносит по всему телу своё спокойное тепло, свои золотые волны. И Марк, опьянённый своей добычей, обнимал её, смеялся и говорил:
— Ты моя, ты моя!.. Теперь ты моя!..
Но Ася молча думала:
«Я не твоя. Я не моя, я ничья».
