А. Ч.: Это произошло главным образом в 1990-е годы. У нас якобы закрытые архивы для одних людей как оправдание того, что они плохо работают, понимаете? Второе – это общая мировая практика. Есть какие-то материалы, которые действительно засекречены. Но вот яркий из западных пример – это документы о миссии Гесса в 1940 году в Англию. Тэтчер закрыла вообще, по-моему, их на 30–40 лет. И до сих пор так. Так и непонятно, зачем он поехал? Что он там делал? Недостаток в том, что у нас в архивах все-таки существовал (это, к сожалению, не уходит, хотя в большой мере уже преодолено) запретительный синдром. То есть вас никто не ругает, если вы не дали документ. А вас ругали за то, что вы раскрыли какие-то секреты. И второе, в нашей отечественной истории очень секретные вещи очень своеобразны. Вот засекречен какой-то один конкретный факт. Но из-за него засекречено все дело, в котором он находится: Постановление, предположим, Политбюро. Но на этом заседании это был один вопрос из тридцати.
А засекречивается всё. И рассекречиваются не куски этого материала, а все надо рассекречивать. Это создает определенную сложность. У нас главные претензии к темпам и процедуре рассекречивания. Мои все коллеги на Западе, с которыми я связан, преодолевают этот миф, будто у нас закрытые архивы. Вот я возглавлял проект «Рассекречивание архива Коминтерна». Огромное количество документов, международный проект. Все страны внесли по $200 тысяч: Швейцария, Германия, Соединенные Штаты, Франция. И мы это рассекретили на 98 %. Все. Это теперь всё есть в оцифрованном варианте. Но вдруг появились статьи: вот там были какие-то секретные записки. Коминтерн, как вы знаете, был связан с разведкой. Эти материалы, их всего 2–3 %, не рассекретили. И вот пошла гулять тема (поскольку это касалось меня, я возглавлял этот проект), что мы закрываем материал и т. д. Такое мнение теперь существует. Нужно просто строго следовать практике: есть срок, после которого рассекречиваются материалы.
В. Л.:
А. Ч.: Некоторые считают, что вообще вся история – это сплошная мифология. Я отношусь к этому достаточно спокойно. Я считаю, что это неправильно: история не мифология. Потому что есть ее реальные базовые факторы. И в каждом конкретном событии есть эта базовая часть, которую никуда не денешь. Если было Бородинское сражение – эта базовая часть. Всем известно, что там было и как. 1812 год возьмем. Тут существует так называемая мифология: кто поджег Москву в 1812 году? Одна идея была, что это сделал Растопчин, будучи губернатором; другая – что подожгли Москву французы. Вот это как раз относится к области разных мифов.
В. Л.:
А. Ч.: Догадка и есть мифология. Преодолевается она опять-таки только фактами, причем их совокупностью и взаимодействием разных источников. В итоге сегодня все согласны, что это мы сами Москву поджигали, чтобы она не досталась французам, и т. д. Но в принципе, мифология – это как беллетристика, понимаете. Когда появляются какие-то мифы, они опровергаются. А иногда они даже создают какой-то толчок подумать, посмотреть. Вот сейчас вышли мемуары Екатерины II, два тома. Там тоже масса всяких рассказов: а кто такой, например, был Потемкин при ней? Теперь выясняется, что никаких «Потемкинских деревень» не было. Придумано было, что, например, он свозил коров откуда-то, когда она ездила по Крыму и на юг России. Этого не было. Это мифология.
Многие мифы являются данью политизации истории, я бы сказал. Сейчас общий процесс в мире идет – процесс политизации истории, к сожалению.
В. Л.:
А. Ч.: Противостоять может только, я считаю, академическая наука, обращение к реальным фактам. Политизация – это соблазнительная вещь – использовать историю в политических современных целях: в избирательной кампании, противостоянии государств друг другу. Идет попытка поставить историю в современный международный контекст, что противоречит возможности реальной оценки исторических событий.
В. Л.:
А. Ч.: Ну, как-то мне не пришлось в моей жизни это видеть. Понимаете, тут может быть общая оценка каких-то периодов нашей истории, которая вдруг позволяет посмотреть на все и с другой стороны. Но это случалось в какой-то мере. Это было. Вот перестройка или XX съезд, понимаете? XX съезд – для очень многих людей, моих коллег, да и для молодого поколения был как гром среди ясного неба. Понимаете, я вам скажу так. Особенно для молодых…
