Блоцкий был прав. Уплатить защитникам и остаться в одних штанах — это уж чересчур. Как бы то ни было, в газете черным по белому значилось: «Продам коттедж».
Автомобильная пробка с трудом рассосалась, и мы, пройдя мост, наконец поднялись в город. Два поворота налево, один направо, и машина остановилась возле следственного изолятора.
— Сиди тут, — сказал Костя и скрылся за дверью, над которой висела бордовая табличка государственного учреждения.
Возвратился он почти через час — как раз в тот момент, когда я уже проклинал себя за то, что согласился ехать.
— У самого дел по горло, — ворчал я, не обращая внимания на возгласы Блоцкого. — Диплом на носу…
Однако тот не слушал меня, рассуждая о своем. В итоге до меня дошло, что арестованный по фамилии Коньков никаких доверенностей от своего имени не подписывал.
— Как то есть не подписывал? — удивился я. — В газете по-русски написано о продаже коттеджа.
— Так и не подписывал. Начальник СИЗО доверенность не заверял. Ее в глаза никто не видел, бумажку эту. Он там вообще теперь под кроватью спит — прикинь! И заявляет, что в тюрьме зреет заговор с целью свержения власти. Якобы кто-то решил завладеть учреждением на вечные времена. Это же полный дурдом получается.
В дурдом я не верил. Паша решил прикинуться, чтобы уйти от правосудия либо отсрочить момент расправы. По закону ему полагалась высшая мера. Свобода ему не светила последние лет полтораста.
— Может, и правда крыша съехала? — размышлял Блоцкий. — Такое бывает. Сидит человек, молчит, и вдруг пошел молоть чепуху…
— Но кто-то ведь дал объявление. Без участия Паши вряд ли можно продать коттедж.
— Действительно, — согласился Костя. — Без Паши тут не обойтись. Поэтому, учитывая весь этот спектакль, уши нам надо держать востро. «Продам!» — а сам под кровать. Где тут логика? Да и паспорт мы у Паши так и не изъяли. Говорит, потерял…
По спине у меня пробежала жгучая волна, остро ударив в копчик. И тут же заныла армейская рана. История с доверенностью не нравилась мне еще больше. От нее исходил нехороший дух. Кто-то неизвестный дал в газету объявление о продаже Пашиного дома, тогда как хозяин валялся в камере под кроватью.
— Спектакль, — повторил Костя. — С неплохим режиссером.
Он включил передачу и тронул машину, ругая тюремное начальство. Он был прав как никогда: о том, что Паша живет теперь под кроватью, можно было рассказать по телефону.
На этот раз мы без проблем перебрались на левый берег, поднялись в гору и вскоре уже поворачивали в сторону районного управления.
Сбоку маячили, возвышаясь над частным сектором, три внушительных здания на фоне однообразной частной застройки — «Три Богатыря». Совсем недавно Мишка жил в одном из них. Опросить бы, действительно, соседей, как жили здесь Мишка с Люськой. Что я знаю о них? Практически ничего. Людмила ждала ребенка. Мишка успел побывать в длительной командировке. С деньгами у них была постоянная напряжёнка. Действительно, как жили мои друзья? Как жил Петька Обухов, который, вероятно, где-то сосет вино до сих пор? Надо было в первый же день наведаться в «Три Богатыря» и расспросить соседей про Мишку с Люськой. В первый же день, как только Мишку настигла пуля.
О сведениях, полученных от старушки Лидии Алексеевны, я пока что молчал, поскольку обо мне могли подумать, что я веду собственное расследование. Впрочем, о наличии брата-близнеца следствие могло узнать и без меня. Если быть точным, я едва сдержался, чтобы не рассказать оперу Блоцкому о «шуршании кирпичей» за стеной у старухи.
Распрощавшись с Блоцким, я пошагал домой, плюясь от досады. День, суливший удачу, мог снова пройти безрезультатно. Оставалось надеяться, что все обойдется, что мне никто не позвонит, что уголовное дело рассмотрят с пользой для общего дела.
Войдя в троллейбус, я поехал домой, однако на остановке не вышел, проехал мимо дома и вышел через три остановки в частном секторе. Казалось, Лидия Алексеевна мне чего-то не досказала. В крайнем случае, думал я, удастся снять видеоролик, как ее сосед, извиваясь, выползает из отверстия. При случае можно будет предъявить это как доказательство — тоже ведь факт, как ни крути: точная копия Паши пролезает через прореху в заборе.
Цифровая фотокамера, висевшая у меня на поясе, была готова создать шедевр, а Лидия Алексеевна поняла меня с полуслова, как только я сказал, что надо снять подлеца на камеру. Старушка на этот раз ввела меня на просторную застеклённую веранду.
— Садитесь в креселко и сидите, — радовалась она. — А как только этот полезет, тут вы его и снимете.
Меня опять удивило, что женщина так и не спросила у меня удостоверения. Если б она это сделала, пришлось бы врать, что я по случайности выстирал документ, оставив в кармане рубахи.
Приготовив камеру, я взялся ждать.
Лидия Алексеевна согрела чайник, принесла печенье и поставила передо мной на крохотный столик.
— Кушайте, Николай Александрович… Я вам мешать не стану, но если я его первой увижу, то вам подскажу — ползет, мол…
Старушка ушла в дом, оставив меня одного.
