Напившись чаю, я вытянул ноги и принялся ждать, полагая, что сидеть придется до темноты. Однако не прошло и часа, как дверь отворилась, и старуха зашептала:
— Идет, зараза! Вон он…
Она махнула рукой, тыча в дверь костяшками пальцев, и в ту же секунду я заметил, как совсем с другой стороны, с улицы в переулок, вошел Паша Коньков. Или Гоша. Различить их вряд ли кто смог бы. У этого Конькова была та же гордая спесь, словно его вывели где-нибудь на конеферме методом непрерывного скрещивания. В общем, отборный получился рысак.
Субъект проследовал до дыры в заборе, наклонился, пролез и вновь выпрямился. Затем вновь наклонился, отряхнул штаны, распрямился и зашагал меж соседских луковых грядок. Прошел и исчез за углом сарая, словно его никогда не было. Зато этот эпизод сохранился в электронной памяти. Я включил просмотр записи и остался доволен: было видно, как некий субъект, похожий на Пашу Конькова, вылезает из дыры в заборе.
— Все люди как люди, а этому подавай дыру в заборе. Повадился и лазит себе, словно у меня здесь триумфальная арка, — ворчала старуха. — Тропу проторил, как мамонт, ей богу…
— Доложу руководству, — обещал я, хотя никакого руководства, естественно, у меня пока что не было. — Я покажу им ролик.
— Вот-вот. Покажи, как он здесь ходит… И что кирпичами гремит. Может, у него там клад в печке зарыт. Или, может, в стене…
— Неужели братьев нельзя отличить?
— Говорю, похожи, как шарики. Но меня все равно не обманешь…
Старушка сузила глаза и загадочно посмотрела через окно в огород.
— Нет, не обманешь, — повторила она с придыханием. — Они же росли на моих глазах. И через эти заборы вот лазили…
Убрав камеру в футляр, я взялся за ручку двери и произнес казенным голосом:
— Я хотел бы надеяться, что все останется между нами.
И достиг цели. Лидия Алексеевна, воспитанная на старых традициях, обещала, что будет молчать как рыба.
Вернувшись домой, я позвонил Вялову и стал рассказывать про Пашиного брата. От шизофреника можно было ожидать чего угодно, в том числе выстрела из-за угла или в упор, из-под полы. Наверняка мне звонил именно он. И стрельбу у кафе устроил он же. И от Людки той ночью тоже тащился он, потому что больше некому. Закончив доклад, я вновь потребовал защиты, поскольку в последнее время, как никогда, желал себя видеть в роли свидетеля-очевидца, обличающего злостного преступника. Но чтобы обличать, надо было умудриться дожить до процесса.
Однако следователь вновь отделался общими рассуждениями о государственной защите. Складывалось впечатление, что я ему давно надоел и что требую невозможного. Наверняка он опять курил в кабинете, растворив настежь окна. Под глазами мешки. На затылке круглая плешь — умные волосы покидали ленивую голову.
— Наверняка шизофреник стоит на учете, — доказывал я.
— Откуда ты решил, что у него шизофрения, а, допустим, не эпилепсия?
— Соседка говорила…
— Слушай их больше.
— Но я бы, например, заинтересовался, чем он вообще занимается.
— Известное дело — живет и лечится. Кстати говоря, он никакого отношения к делу не имеет. Он не отвечает за преступления брата.
По словам следователя, о Биатлонисте была известна вся подноготная, включая брата.
— Тебе это излишне было знать, — сказал он, — в связи с тайной следствия.
— А как же моя защита?! — удивился я.
— Обращайтесь в милицию, — оборвал меня следователь официальным тоном. — Именно им поручено вас защищать.
Я хотел еще что-то ляпнуть, однако не успел, потому что Вялов, не прощаясь, положил трубку. Очевидец по фамилии Мосягин практически выполнил миссию и теперь не интересовал следствие. На очереди у следователя были другие дела.
Возможно, я вновь позвонил бы Вялову и сказал ему всё, что думаю о современном следствии, но мне позвонил дядя Вася Безменов, родной брат моей матушки, и, не здороваясь, стал расспрашивать, все ли я делаю, чтобы успешно сдать экзамены. Дядя пугал меня карами господними и говорил, что деньги, потраченные на учебу, могут пропасть. Потом он вдруг перепрыгнул на другую проблему: стал утверждать, что пора мне жениться — мол, постарею, тогда уж точно никакая женитьба мне не поможет. Это было явное влияние матери. Наверняка та сидела у братца в квартире и слушала мои вопли, усиленные громкой связью дядькиного телефона.
— При чем здесь женитьба? — прикинулся я. — На моей памяти десятки женатых, многие из которых давно разбежались. Остальные погрязли в семейных дрязгах и не знают, как выбраться из болота.
— Какого еще болота?! Разве же это болото — семейная жизнь?!
Дядя Вася повысил голос. И мне вдруг послышался женский голос, похожий на материн.
— Так что думай, племянничек, думай, — наставлял дядя. В его голосе уже не слышалось былого энтузиазма.
— Мне нужна характеристика, — вспомнил я. — Напиши мне сегодня, а завтра я заберу. Прямо с утра.
— Куда тебе? — спросил дядя. — И что в ней писать?
— Что годен для службы в погранвойсках, — брякнул я. И попал в точку, потому что в квартире у дяди послышался шепот, прерываемый женскими голосами. Дядина жена в полголоса говорила с моей матерью — вопрос с конспирацией отошел у них на второй план.
