— Никто не может служить двум господам: ибо одного будет ненавидеть, а другого любить… Не можете служить богу и мамоне… Посему говорю вам: не заботьтесь для души вашей, что вам есть и что пить, ни для тела вашего, во что одеться…
Потом он, не отрывая взгляда от книги, перевернул пару листов в обратном направлении и снова продолжил:
— Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй… — Книга опять шелестела, и голос звучал: — Будьте мудры, как змии, и просты, как голуби. Не бойтесь… ибо нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, что не было бы узнано…
Закончив читать, Мишка обернулся, закрыл крохотное евангелие и протянул его мне. Потом стал отдаляться, оставив мне солдат. И так удалялся, пока совсем не растаял в поле.
С трудом, сделав над собой громадное усилие, я проснулся и продолжил думать о Мишке. Казалось, тот предостерегал меня о чем-то. Крохотный томик Евангелия лежал на прежнем месте — на столе, рядом с монитором компьютера.
Поднявшись с дивана, я отправился на кухню, выпил кофе и вернулся к письменному столу. Теперь строчки не плыли перед глазами. Практически весь материал был прочитан за какие-то пять часов. Мало того, материал сохранился, словно на диске компьютера, и я был теперь уверен, что смогу защитить диплом.
А ближе к ночи, когда тень от дома напротив упала на наши окна, а сумерки окончательно сгустились, я снова собрался на улицу. Матушка гремела на кухне посудой, так что я надеялся выскользнуть незамеченным.
— Далеко ли собрался? — прозвучало у меня за спиной.
— Недалеко тут, — придумывал я на ходу. — Туда и обратно.
— Не забывай, скоро защита.
Спорить с родительницей в сию минуту было неосмотрительно. Взявшись за ручку, я выскользнул за дверь. Если б я даже рассказал матери про сон, все равно она ничего не поняла бы.
Добравшись троллейбусом до Волжского косогора, я вышел на остановке и дальше отправился пешком. Этот район назывался Майской горой. С давних времен у подножия горы сажали картошку, а в сосновом бору собирали опят и рыжиков. Теперь здесь располагались кирпичные дома, стилизованные под старину, — с башнями и флюгерами над железными крышами.
Поместье Паши-Биатлониста находилось дальше всех и вовсе не у Волжского косогора — до него было не меньше километра. Впрочем, с верхнего этажа наверняка был виден и мост, и Нижняя Терраса с белыми многоэтажными домами, и даже ложбина с болотцем и речкой.
В кармане у меня лежал пакетик молотого перца и баллончик со слезоточивым газом, подаренный запасливым дядей. Василий Степанович считал, что если в кармане лежит германский газ, то человек застрахован от неприятностей.
Дом оказался обнесен высоким забором из стальной высечки. Меня могли здесь заметить, поэтому я пробирался вдоль дороги среди сосняка. В здании не было признаков жизни — ни света, ни звука. Будь здесь собака, она давно бы затявкала.
Темные окна лишь подтверждали тот факт, что Паша Коньков по-прежнему оставался под стражей. Но дом мог оказаться под охраной, так что я слегка углубился в лес и тут же наткнулся на возвышение в виде раскидистого сучкастого дуба. Цепляясь за бугристую кору, я взобрался наверх и оказался среди ветвей, расходящихся в виде чаши в разные стороны. Дом Конькова виднелся как на ладони. Я откинулся спиной в пушистые ветви и стал наблюдать за домом, зловеще блестевшим потухшими окнами. Среди ветвей можно было даже вздремнуть. При необходимости.
Возможно, я так и сделал бы, не появись возле дерева чья-то дворняга. Собака понюхала воздух и стала лаять. В сумерках виднелась ее задранная кверху наглая морда. Зверек скакал вокруг дерева и щелкал зубами — скорее всего, в его родословной затерялась кровь сибирской лайки.
Однако уходить с насиженного места я не собирался. Уйти — значит, поддаться обстоятельствам, так что пакетик с перцем тут же оказался у меня в руках. И вскоре собачий лай перешел на беспрестанное чихание. Собака бросилась прочь, временами останавливаясь и хватаясь передними лапами за морду.
— То-то же, — ворчал я про себя. — Это тебе не белок облаивать.
Собака между тем оказалась на территории усадьбы и бегала теперь возле дома. Получалось, что где-то в заборе для нее был оставлен собачий лаз.
Звук входной двери едва не свалил меня с дерева. Собака, жалобно проскулив, заскочила в жилище и принялась лаять внутри. Женский голос пытался ее приструнить, но собака продолжала лаять. Потом ее, как видно, отвели в другое помещение, и в доме опять все стихло. Лишь откуда-то изнутри на стекла теперь падали слабые блики. В доме кто-то находился. Это могла быть Пашина жена либо сожительница — ведь я ничего не знал о нем. В любом случае это был его человек.
Долго рассуждать не пришлось. Вспышка света ударила вдоль дороги. По ней двигалась чья-то машина — это мог быть кто угодно. Однако меня пока что никто не заметил, да и собака не могла рассказать, что учуяла на дереве постороннего человека, который насыпал ей сверху какого-то порошка.
