Оба мы думали об одном и том же человеке — о Петьке Обухове. Его это кровь сохла на ржавом стальном полу, потому что именно он прогуливал на работе, и как раз его разыскивал следователь Вялов, вновь принявший к своему производству сразу два уголовных дела — по обвинению Паши Конькова и дело по факту подмены обвиняемого на его брата. Но старшина милиции Обухов словно бы в воду канул.
Разумеется, официально его пока что не обвиняли, что именно он заменил здорового на психически ненормального, однако обвинение было лишь вопросом времени. Ему вменили бы это в вину, а потом усадили бы на скамью подсудимых: сказать в свое оправдание Петька вряд ли что смог бы.
Осмотр парохода ничего не дал: вопросов стало еще больше. С другой стороны, обнаружь мы в трюме чей-нибудь труп, вряд ли нам стало бы легче.
— Потому он и прячется, этот Паша-Биатлонист, — рассуждал дядя Вова, косясь на бутылку шампанского. — И Петя наш прячется. Именно так и надо считать, пока не обнаружен покойник. Чуешь, о чем я говорю? У нас их теперь двое. Но роли у нас теперь поменялись, потому что, как ни крути, не удалось Паше выйти сухим из воды, а ты у нас теперь полноценный мент — на тебя он ставил из наивности, полагая, что дашь для него приемлемые показания, представишь его жертвой милицейского произвола. Тебя обрабатывали на будущее, а сведения этот гад черпал у Обухова.
— У него, — соглашался я.
— Так что выпьем, старший сержант, за настоящую дружбу. Выпьем?
Мы снова подняли рюмки и чокнулись, а потом закусили.
— Не надо строить иллюзий, — говорил Орлов. — Надо смотреть на мир простыми глазами. Мир прост, как божья коровка. Встречал такую букашку на огородах?
Разговор приобретал назойливые черты, и я больше молчал, чем говорил, блуждая в воспоминаниях и прыгая с пятого на десятое. И не заметил, как возвратилась мать. Она вошла на кухню, поставила сумку с продуктами возле холодильника.
— А мы тут сидим, диплом обмываем, — сморозил дядя Вова.
— Какой еще диплом? — уставилась на него мать. — Он же его обмывал.
— Присяга у него сегодня. Милицейскую подготовку закончил…
— Понятно, — вздохнула мать, садясь рядом. — Тогда наливайте и мне. Что сидите! Где мое шампанское?!
— Один момент, мать, — произнес дядя Вова. И тут же извинился: — Виноват, Анна Степановна! — Он ухватился рукой за бутыль и стал ее распечатывать и, само собой, в состоянии непонятного возбуждения пустил обильную струю прямо на стол и стал вновь извиняться, краснея от собственной неловкости.
— Простите меня, если можете. Я всех вас люблю до краев, просто до невозможности.
Трясущейся рукой он наполнил бокалы, поднялся и произнес:
— Прошу у вас прощения, дорогие мои, любимые люди. Я рад, что вы у меня теперь есть, и я пью за ваше здоровье.
— Это он выпивши, потому и городит, — шептала мать. — Он же теперь один…
Но Орлов услышал и стал возражать, что не один, что мир полон хорошими людьми, от которых мир становится еще добрее, что надо их только найти и самому не сдаваться.
— На бога надейся, но сам не плошай, — шептала мать…
И вот он настал тот день, когда всех нас опять собрали в областном УВД. Стоим во дворе, грызем каленые семечки. И молчим: давно все уж сказано. Мужики, у кого пришли родственники, жмутся к своим семействам. Надежда не пришла меня провожать. Никто не пришел, потому что о дне отправления толком никто не знал. Стоим с Костей Блоцким, оперативным уполномоченным из нашего РУВД. Костя тоже один. Нет у него больше жены, хотя и была до этого — до первой его поездки на Кавказ. Костя тогда вернулся полный надежд на улучшение семейных отношений, но дома застал лишь пустые стены и записку на столе:
«
Костя рассказывал об этом без эмоций, словно не его бросили, и не ждал от меня оценки случившегося.
Шум на воротах заставил меня обернуться: матушка, дядя Безменов Василий Степанович и Надя торопились от ворот, во все глаза рассматривая толпу. Следом за ними торопился Орлов дядя Вова.
— Где ты, Коля! — звенел высокий материн голос. — Коля!.. Коля!
— Николай! — по-бычьи ревел дядя.
— Здесь, — ответил я, двинувшись им навстречу. — Не кричите…
Надя с разгону бросилась мне на шею, и там сразу же стало сыро от слез.
— Как же ты мог не сказать, — звенела мать. — Хорошо, что Василий Степаныч почуял неладное: позвонил, а тебя отправляют. Разве так можно? Разве так делают?
— Не хотел тревожить…
Надя шептала на ухо, что любит, что будет ждать, что будет писать. Будет писать обычные письма, потому что не любит посылать электронные, которые, как она заявила, не выражают никаких чувств.
— Не пойму я тебя, — говорила она, — почему ты хотел уехать, не попрощавшись.
Она не знала, о чем спрашивала. В прощаниях всегда есть что-то от траура…
— Береги себя, — учил Орлов. — Не высовывайся…
