— Прячься в земле, — подсказывал дядя Вася.
— Ты будешь ждать нашей встречи? — спрашивала Надежда. — Скажи, будешь?
Я тряс в ответ головой. Рядом с Костей стояла теперь пожилая чета — вероятно, отец с матерью. Или бабушка с дедушкой.
Мать встрепенулась, обхватила и поцеловала меня в лоб. Потом торопливо положила мне в руку платочек и крепко сжала пальцы:
— Иконку забыл, Коля. Возьми. И храни при себе постоянно, как тогда, в первый раз. Благослови тебя, господи… благослови и спаси.
Она снова плакала, как в первый раз, провожая на железнодорожном вокзале.
Вчера, с трудом дождавшись ночи, я лег в постель, собираясь сразу заснуть: утро, казалось, сулило решение всех проблем, однако, как ни крутился, уснуть не мог. Новая должность оказалась непростой — голова шла кругом от бумажного потока, который свалился на меня в течение нескольких дней, хотя это были не уголовные дела, а всего лишь отказные материалы. По ним следовало вынести постановления об отказе в возбуждении уголовного дела, составить опись документов, подшить, сдать в архив и заполнить статистические карточки. Кроме того, надлежало ответить заявителю в письменном виде. Начальство знало, что я у них человек временный, потому и не поручало уголовных дел.
— Сегодня ты здесь — завтра на Кавказе, — хмурился начальник следствия.
При этом я оставался в прежнем своем звании, присвоенном на действительной службе. Первичное офицерское звание, лейтенанта милиции, говорили, должен был присвоить министр. И то не сразу, а месяца через два-три.
За окнами ночью гулял ветер, с шумом мотались деревья, чудился детский плач. Но это кричала кошка, ветер не действовал на этих тварей. Потом я уснул и едва не проспал: будильник сотового с трудом меня разбудил.
Вскочив, я метнулся в ванную комнату, затем на кухню. Казалось, за этими телодвижениями придет решение перезревших проблем — дополнительного опроса заявителей, очевидцев, чтобы со спокойным сердцем подшить очередную пачку «отказных» и сдать в архив. На работу я приходил к девяти часам, так что матушки уже не было дома. Возвращался домой теперь я очень поздно.
Я прибыл в РУВД. А через два часа нас уже построили во дворе областного УВД, позволив перед этим забрать из дома необходимые вещи. Нас долго томили в строю; говорили: вот-вот подъедет сам генерал, хотя его машина давно вернулась во двор. Перед строем с важностью истукана расхаживал все тот же молочно-седой полковник, принявший меня на работу.
Круглолицый генерал наконец выкатился из задней двери — в высокой фуражке, с желтой «капустой» над козырьком. И Надя с трудом отлепилась от меня.
Седой кадровик подал команду, шагнул навстречу красно-лампасному генералу и доложил, что сборный отряд, состоящий из сотрудников различных подразделений, для отправки к месту дальнейшего несения службы построен.
Генерал поздоровался, взяв руку под козырек, сморщил лицо, услышав нестройный ответ, и лично приступил к осмотру, командуя:
— Первая шеренга! Шаг вперед — марш! Крру-гом!
Он вошел в образовавшийся коридор и стал оглядывать снаряжение. Остановился напротив, у противоположной шеренги, и поправил ремень автомата на плече у какого-то тощего капитана.
— Едешь опять? — спросил тихо.
— Так точно! — ответил тот, улыбаясь корявым лицом. — Без меня там никак…
— Успеха, — произнес генерал, пожал корявому руку и снова шагнул вдоль шеренги, уже не останавливаясь. Полковник-кадровик следовал за ним, отставая на полшага, а в затылок полковнику неотступно следовал заместитель начальника штаба Лихунский, назначенный в качестве нашего руководителя на время командировки.
Потом нам позволили разойтись и проститься с родными.
И вот мы уже за городом. В автобусах сонно и душно. Крупные вещи остались в грузовиках. И только у Лихунского — он сидел спереди — лежал на сиденье сбоку внушительный ящик зеленого цвета с металлическими углами. Лихунский глаз с него не спускал, ожидая посадки. Зато один из пассажиров, низенький прапорщик по фамилии Ильин, остался без места, как по заказу, и был вынужден сесть прямо на пол — у средней двери, опустив ноги на ступени и подстелив под себя газету.
— Зато мне здесь свободно, — говорил он, улыбаясь.
— Иди сюда, — тихо позвал корявый капитан. И снова повторил, повышая голос и вставая с места.
— Да ладно тебе, командир! Не в первый раз! — отмахнулся прапорщик. Однако поднялся.
Капитан, дождавшись, когда прапорщик займет его место, развернулся и, шагая среди наваленных сумок и рюкзаков, подошел к Лихунскому и, ни слова не говоря, подхватил угластый ящик и с разворота швырнул плашмя на пустую площадку у первой двери.
— Что ты себе позволяешь! — Лихунский щупал пустое пространство рядом с собой. — Какое имеешь право?! В нём штабные документы!
— А вот мы сейчас посмотрим! — угрожающе произнес капитан. — Может, ты в нем взрывчатку везешь, чтобы нас же потом… Может, в нем гексоген! Имеем мы право знать или нет?!
— Вот именно! — хором ответили сзади. — Имеем право!..
Капитан наклонился и приподнял ящик за угол.
— Тяжелый, зараза, — произнес он, кося глазами в лицо Лихунского.
