Назавтра у меня трещала голова, потому что накануне, после разговора с Игнатьевым, только и оставалось, что присосаться к бутылке, и теперь минутная слабость давала о себе знать. Вчера также выяснилось, что дядя Вова спас от скамьи подсудимых того самого армянина по имени Женя Петросян — его взяли в оборот чиновники из местного управления миграционной службы. Возможно, Петросян выкрутился бы из переделки, будь у него деньги. Но денег на тот момент у него было. Зато были основания признать действия главного чиновника незаконными. Дядя Вова явился к нему в майорской форме и с порога заявил, что если чиновник не умерит свой пыл, то Вова этими же ногами отправится к прокурору области. Естественно, чиновник тот приуныл. А позже и вовсе Петросяну выдали вид на жительство безо всяких проволочек. Оставалось догадываться, что от этого имел для себя дядя Вова.
Мы выпили, и дядя Вова разговорился. Оказалось, за этот подвиг он получил бутылку, которая теперь стояла перед нами на столе. Позже, правда, к ней присоединилась следующая, потом еще какая-то экзотическая штуковина, после чего, вероятно, я перестал соображать. Скорее всего, так и было, поскольку теперь у меня голова расходилась по швам.
Наденька с утра убежала на работу. Матушка выглядывала с кухни и качала головой. Натрескался?
Прихватив с собой куртку, я двинул на работу.
— Завтрак! — кричала мне вслед матушка.
Но я лишь мотал головой. Некогда. Потом. Тем более что меня наверняка уже ждали в прокуратуре, хотя поездка на Пальцинский остров в последнее время не входила в мои планы. В мои планы вообще ничего не входило, потому что в ней был сплошной ералаш из нескольких уголовным дел, сдобренных делом Паши-биатлониста. Основное, что я хорошо помнил из вчерашнего, было то, что Женю Петросяна (у него так и было написано в паспорте —
— У нас так принято, — рассказывал он вчера. — Пишут в паспорте, например, Саша Вердян, и это является нормой.
Этот Женя вызвал милицию в «Трактир у дороги». На его глазах Пашу скрутили и посадили в машину, однако допрашивать его оказалось недосуг — особенно в суде, поскольку уголовное дело не довели до конца.
Будучи всего лишь свидетелем, я, естественно, не мог знать о всех допрошенных по данному делу. Я даже не предполагал, что Женя Петросян, будучи основным свидетелем, так и окажется недопрошенным. Неужели прокурору это было выгодно? И почему Вялов не допросил армянина? Впрочем, на тот момент Женя уже смылся к себе в Ереван.
В коридоре нашего следственного отдела я столкнулся с Игнатьевым — он словно бы сидел у меня на «хвосте» в последнее время.
— Бежишь? Торопишься? — проговорил он с непонятным оттенком и тут же добавил: — Не торопись. И вообще никогда не бегай, если тебя вызывает прокуратура — не до нас им пока что.
— А вы разве едете? — спросил я, стараясь не дышать в сторону начальства.
— Водолазов не организовали пока что, — проговорил Игнатьев. — И с катером не договорились. Они там думали, что мы им обязаны обеспечить флотилию. Короче, ступай к себе и жди вызова — договорились?
Хлопнув меня по плечу, подполковник зашагал вдоль кабинетов по коридору, на ходу заглядывая в приоткрытые двери. Запах сигаретного дыма и свежего кофе витал в воздухе.
Я вошел к себе в кабинет, сел в кресло и вытянул ноги, слабо соображая. Если прокурор Пеньков до чего-то докопался, он не сможет предъявить нам обвинение — ни мне, ни Орлову, поскольку иных уж нет, а те далече. Но кто-то же вызволил тогда из пароходного трюма и Пушу, и Петеньку, и всех остальных. Самим выбраться у них не было никакой возможности: несколько коротких швов напрочь прихватили стальную дверь, а сигнал сотового телефона через толстую переборку не проникал.
Телефон прозвенел, и я поднял трубку.
— Следователь прокуратуры Вялов, — представился тот с непонятной официальностью. — На месте? А что к нам не идешь?
— У вас же пока не готово…
— Кто сказал, что не готово? Собирайся и подходи, но только обязательно и, пожалуйста, срочно.
Следователя словно бы распирало. Вероятно, он знал то, чего не знал больше никто.
Я поднялся из кресла, мельком взглянул в зеркало, висевшее у торца платяного шкафа, и отправился к Вялову. Однако поговорить с ним так и не удалось: милицейский автобус был уже под парами — в нем сидели десятка полтора хмурых сотрудников в форме. У входа в автобус, высунув язык и выкатывая кровяные глаза, с усердием дышала немецкая овчарка.
Я хотел пройти мимо, однако всё тот же Игнатьев, как чёртик из табакерки, выскочил из здания и, махая руками, прокричал:
— Садитесь все и отправляйтесь — вас там уже ждут! А Вялов потом приедет! За ним ледокол пришлют.
— Он только что меня вызвал к себе, — сказал я.
— Отправляйся, — произнес Игнатьев наставительно, понизив голос. — Потом переговорите, в дороге, если ему так приспичило.
— Я все же зайду к нему, — решил я, шагнув в сторону здания прокуратуры. — Он ждет меня.
— На пирсе начальство из УВД, а мы тут прохлаждаемся, — только и сказал Игнатьев.
