Кюннэй говорила: «Если человек погиб случайно, его душа, не найдя дороги на тот свет, будет скитаться здесь. Раньше я не верила в то, о чем говорят на “Битве экстрасенсов”, а сейчас сама такой стала. Как бы мне хотелось стать обычной девушкой и ничего этого не знать!»
Однажды она упала в обморок в колледже, и я приехала за ней на машине. Вахтер ругалась: «Куда вы ее повезли, скорую вызывайте!» А Кюннэй вдруг очнулась и удивила меня, сообщив, что видела «так много бабочек».
Именно той осенью я встретила свою любовь. «Он хороший, вы всегда будете вместе», – сказала Кюннэй.
В 2014 году умер мой отец. Похоронив его в родной земле, мы собрались на поминки, и вдруг Кюннэй вымолвила: «Похороните меня в свадебном платье». Мы накинулись на нее: «Грех так говорить, дети раньше родителей не должны уходить!» А сейчас я думаю – наверное, она заранее знала…
Каким оно было счастливым – наше последнее лето с ней! Мы в компании моих дочек ездили по ысыахам, пели, танцевали, фотографировались и радовались жизни.
Остались только воспоминания. Перед глазами стоит ее светлый образ, в ушах звенит ее песня «Алаасчааным», – она навсегда в моем сердце, мое солнышко, моя любимая сестренка…
Закончив учебу, я поехала работать по распределению в село Хоро Верхневилюйского района. Выйдя замуж, вошла в семью Васильевых. Люба, мать Кюннэй, была тогда школьницей, училась в старших классах. Потом она поступила учиться и уехала, а мы переселились в Чурапчу.
Когда Кюннэй было три года, они приезжали к нам из Москвы погостить. Как она удивлялась, впервые увидев коров и лошадей!
По их возвращении в Якутск мы стали встречаться чаще: они приезжали на ысыахи, свадьбы, мы тоже наведывались к ним, бывая в городе, – в таких случаях Кюннэй с Тууйей устраивали для нас концерты. Тууйа очень потешно выглядела, важно вышагивая на высоких каблуках.
…Когда до нас дошли слухи о шаманской болезни Кюннэй, мы не поверили. Не верили до тех пор, пока Люба не прислала нам фотографии странных изображений, проступивших на теле дочери. И фотографию сломанной надвое иглы, извлеченной из дивана, она нам отправила.
О том, что Кюннэй начала лечить людей, мы, конечно, тоже знали.
Но я хочу рассказать об одном случае, который произошел уже после того, как она покинула нас. Перед похоронами мы пришли к Любе, чтобы побыть с ними ночью.
Войдя в дом, я затолкала свой шарфик в карман пальто – помню это совершенно точно. Утром собираюсь его надеть – шарфа нет. «Вывалился и лежит где-то», – подумала я и начала искать. Не нашла. Думаю, что такое?
После похорон, вечером того же дня, мы должны были возвращаться в Чурапчу, в Мугудай. Муж очень торопился, а меня будто что-то держало.
Все уже разошлись, а я думала: как Люба с Туйаарой останутся совсем одни? В конце концов сказала мужу, что один день ничего не решает, надо вернуться и переночевать с ними. Говорю, мне кажется, что девочка этого хочет.
Вернулись. Люба с младшей дочкой сидят потерянные. Хорошо, что мы не уехали.
А за утренним чаем муж вдруг говорит: «Смотри, это же твой шарфик за раковиной!» Старательно свернутый, он был кем-то засунут сбоку от мойки, и меня не оставляет мысль, что это сделала Кюннэй, чтобы мы помогли ее самым близким и родным людям пережить первую ночь после похорон…
У нас с Любой общие предки, а познакомились мы в начале 1980-х, когда она приезжала погостить к бабушке. Мы играли целыми днями, пока ей не пришло время возвращаться домой в Хоро.
Следующая наша встреча была в 2009 году, когда у Любы уже были две дочки. Она рассказывала, что старшая болеет, а врачи ей ничем помочь не могут.
Потом мы узнали, что эта девочка начала лечить людей.
Я тогда работал со льдом, деревом, всегда под открытым небом. Конечно, сильно мерз, начались проблемы со спиной.
Однажды, зайдя в гости к Любе, спросил, не согласится ли Кюннэй полечить меня. Мне сказали прийти на сеанс после двенадцати ночи.
Мы тогда работали в Октемцах, обустраивали парк ледовых скульптур, но я приехал точно в назначенное время.
Кюннэй лежала, уже войдя в транс-состояние, и мне при виде этого стало так жутко, что я чуть было не ушел, да Люба удержала.
Слышу: «Проходи, садись».
Кюннэй, лежа в зале на диване, изменилась до неузнаваемости: видны лишь белки глаз, волосы растрепались, говорит голосом старушки. От страха я даже не смог сказать, что у меня болит.
«Сядь прямо», – сказала она. Сидел я спиной к ней, и сердце мое бешено колотилось, казалось, вот-вот выскочит из груди.
Вдруг она кончиками пальцев коснулась моего темени, потом быстро «переместилась» вниз, будто паучок побежал. Дойдя до больного места, остановилась, стиснув его в горсти так крепко, что я дернулся. Потом, издавая разные звуки, она будто начала что-то жевать и глотать, как мясо.
