Потом он исчез, а Доуз так и не смогла простить эту девушку, сеявшую вокруг себя одни лишь беды, чье появление в их мире принесло с собой нежданные последствия.
Вновь накатило тошнотворное чувство, как и всякий раз, когда родители ссорились. В доме явно было что-то не так.
На миг Пэм решила, что ей померещилось или сознание вот-вот ускользнет, но нет, свет и в самом деле мерцал. На кухне зазвенела посуда, затем сверху донесся крик.
Вцепившись в перила, Пэм поплелась вверх по ступенькам. От страха ноги словно налились свинцом. Она все время чего-то боялась – что-то не то сказать, задать неверный вопрос, сделаться посмешищем, а у прилавка в магазине, если приходилось искать по карманам мелочь, густо краснела лишь при мысли о том, что задерживает стоящих позади людей. Страхи сопровождали ее всю жизнь, и пора бы уже к ним привыкнуть, но, боже, как ей не хотелось подниматься по этой лестнице. Слуха коснулись мужские голоса, затем зло и в то же время испуганно что-то ответила Алекс – а ведь она никогда ничего не боялась.
Внезапно, чуть не сбив Пэм с ног, мимо, скуля и повизгивая, снова пронеслись шакалы. С чего они убегали? И зачем вообще появились? Почему Пэм ощущала себя здесь чужой, несмотря на проведенные в этом доме годы?
В конце концов она добралась до лестничной площадки, но представшая перед глазами картина казалась бессмысленной. Повсюду была кровь, в воздухе висел густой мускусный животный запах. Декан застыл возле стены, из ноги, походя на белый восклицательный знак без предложения, торчала бедренная кость. Доуз судорожно вздохнула. Что это? Что здесь произошло? В Il Bastone просто не могло случиться подобного. Это запрещено.
Алекс лежала на спине, на нее сверху навалился златокудрый, по-ангельски красивый парень. Запустив руки в ее волосы, будто хотел поцеловать, он плакал и дрожал. Со стороны они походили на любовников.
Пэм вдруг ощутила в руках нечто теплое, покрытое мягким мехом, живое, почувствовала биение сердца. Но нет, она сжимала лишь холодную, безжизненную скульптуру, бюст Хирама Бингэма Третьего, обычно стоявший на подставке возле входной двери. Пэм не помнила, как взяла его в руки, но прекрасно знала, что с ним делать.
Но она не могла.
Нужно позвонить в полицию. Или просто убежать. Однако тяжелый камень в руках не давал сдвинуться с места. Пэм не способна причинить кому-то боль, даже мерзавцу вроде Блейка Кили, пусть даже сам он, ворвавшись в дом, ударил ее и бросил на полу истекать кровью. Блейк напал на декана. И хотел убить Алекс.
Пэм вновь видела себя маленькой девочкой на детской площадке: слишком высокой, пышногрудой, несуразной, в одежде не по размеру, вечно путавшейся в собственных ногах. Она снова жалась к автобусной остановке, стараясь не обращать внимания на проезжающих мимо старшеклассников, кричащих ей: «Покажи сиськи», а в классе забивалась в угол в последнем ряду. Тряслась от страха. Всю жизнь боялась.
Пэм не такая, как Алекс или Дарлингтон. Она – ученый, робкий, беззащитный кролик без зубов и когтей. Ей оставалось только бежать. Но куда, если нет больше Дарлингтона, декана, Алекс? Кем она будет, если ничего сейчас не сделает?
Пэм застыла, глядя на парня и Алекс. Она нависла над ними сверху, словно сама теперь стала ангелом – а может, гарпией, спускающейся с неба с мечом в руке. Подняв бюст над головой, Пэм опустила его на голову красавчика. Череп поддался с мягким влажным звуком, словно был сделан из папье-маше. Она не собиралась бить так сильно. Или собиралась?
Подняв голову, Пэм ощутила на щеках соленые брызги, лицо овеяло прохладным воздухом. Корабль дрейфовал на волнах, и палуба ходила ходуном. Она вцепилась в веревки.
– Не тупи, Трипп.
Шторм им не грозит. Они ведь, как обычно, проверили погоду – температуру, давление, примерную скорость ветра.
И все же всякий раз, оказываясь на яхте, Трипп испытывал приступ паники. Рядом с отцом или другими кузенами все было в порядке, но когда появлялся Спенсер, он вел себя странно, будто мозг отказывался повиноваться. Руки и ноги внезапно словно становились больше, движения замедлялись, и Трипп не сразу понимал, где правый, а где левый борт. Что за нелепость! Ведь он ходил под парусом с детства.
