Апропо, вот меня многие спрашивают о лучших книгах последнего времени. Вот таким русским Марксоном я бы назвал замечательного, вообще говоря, фантаста Валерия Генкина. Многие знают Генкина и помнят его по публикациям в издательстве «Текст», когда Мирер собирал вот эту серию «Альфа-фантастики». И я считаю, что Генкин вообще писатель очень классный. Просто меня совершенно потрясла его только что изданная книга «Записки из «Веселой пиявки». Это тоже сделано в жанре «последняя книга». Я надеюсь, что, Валера, ты напишешь еще много всего (невзирая на разницу в возрасте, мы на «ты»), но все-таки именно в жанре марксоновского последнего романа, такого коллажа из воспоминаний, фрагментов, цитат. Это ну просто замечательное произведение! Оно такое грустное невероятно! И оно еще построено по принципу венка сонетов: там слова перетекают друг в друга, рифмуются воспоминания. В общем, это такая удивительно печальная книга для всех людей старше сорока. Младше — тоже можно ее читать, но для людей старше сорока тебя просто душит твоя жизнь, наваливаясь на тебя.
Я хорошо помню, как Маргарита Зиновьевна Арсеньева, замечательный переводчик, Царствие ей небесное, она умерла в этом году… Она преподавала у нас на журфаке, тогда «Тузова» была еще ее фамилия. И вот Маргарита Зиновьевна Арсеньева, сама автор нескольких замечательных повестей, которые я тоже вам горячо рекомендую, она нам объясняла смысл фильма «Зеркало» — вот почему он так построен, так странно? Она тогда говорила: «Когда вы проживете сорок лет, вы поймете, что воспоминания вас душат, они набрасываются на вас и погребают под собой».
И вот как вся жизнь набрасывается на тебя и тебя погребает — это Генкин написал просто лучше всех. Я давно такой сильной, горькой и невероятно грустной книги не видал. Она грустная, знаете, как утро 1 сентября, как первое сентябрьское утро. Вот у меня всегда с сыном был такой диалог. Он говорил: «Как бы хорошо отсрочить начало учебного года», — говаривал он, будучи еще третьеклассником. Я всегда ему на это говорю: «Андрюша, но осень-то ты не оттянешь, понимаешь, она все равно приходит». А осень — это так грустно, что лучше уж ходить в школу, чтобы хоть как-то отвлекаться.
«Читали ли вы книгу Поликовского «Путешествие шамана» о Джиме Моррисоне? — читал. — Позволительно ли автору жизнеописания так открыто фетишизировать и боготворить героя повествования?»
Он фетишизирует не Моррисона, а образ Моррисона, такого лирического героя Моррисона, если угодно. Мне кажется, что можно. Мне кажется, что, более того, в этой книге создана такая щель своего рода, зияние, такое певчее зияние. Как ветер поет в щели, так и здесь такой певчий зазор между реальным Моррисоном и Моррисоном, который о себе поет.
«Голоса травы» Капоте — очаровывающая вещь! Как вы думаете, чем отличается детскость Капоте от гетевской «вечной женственности»?
Так это как раз довольно страшный вопрос. Дело в том, что у Капоте почти такое эротическое, страстное отношение к детству, как к недосягаемому объекту желаний. Вот может быть, поэтому, мне кажется, Капоте, насколько я знаю из разных мемуаров, недолюбливал «Лолиту», потому что «Лолита» — это хотя и мрачный, и осуждающий, но все-таки роман о сексуальной эксплуатации детства, а для Капоте детство — это именно эротизм недосягаемости. Вот так бы я сказал. У него в «Музыке для хамелеонов» есть рассказ (по-моему, там) о пожилом мужчине, который переписывается с девочкой. Все его подозревают в педофилии, а он переписывается с ней просто потому, что это благоуханная юность, благоуханная свежесть, больше ничего.
И вот мне кажется, что у Капоте была эта эмоция. Ведь эротизм не всегда направлен на обладание. Эротизм очень часто направлен на любование, на необладание, на недосягаемость. И вот недосягаемость детства, в которое нельзя вернуться, которое нельзя полюбить, — это отчетливее всего у него сказано, конечно, ну, чувствуется отчетливее всего в рассказе «Дети в день рождения», где мисс Боббит — это объект первой любви вот этого и Билли Боба, и самого повествователя, кстати говоря, но она именно неприкосновенна. И она, и ее подруга Розальба — это объект такой детской страсти, платонической всегда, неизбежно платонической. И вот в этом, мне кажется, как раз разница между вечной женственностью и вечным детством.
