Я много раз по-разному высказывался о Крапивине, о некоторых его педагогических взглядах я думаю не слишком уважительно, поэтому, может быть, он обиделся. Но я очень бы его просил все-таки через эту обиду перешагнуть, принять мои уверения в совершенной любви к нему и почтении. И мне думается, что сорок лет спустя нам увидеться и поговорить было бы очень интересно, тем более что я у него почти все читал. Мало людей, все читавших у Крапивина, таких, по-моему, кроме Данилкина, нет, и Лукьяненко, но штук двадцать его произведений я читал и знаю их хорошо. Поэтому если бы он нашел возможным со мной увидеться в Екатеринбурге, я был бы счастлив. Но если нет — ну что поделаешь, придется мне высказываться о нем заочно, полемизировать заочно.
Педагогические взгляды Стругацких я уже много раз характеризовал: человека воспитывает непонятное, человек формируется при столкновении с непостижимым — инцидент в Малой Пеше. По-моему, подчеркивание мира как жестокого чуда — это главная задача педагога.
Лекция о Крапивине, Саша, будет, когда мы с ним встретимся. Если нет — то все равно будет, ну что делать. Ну, наша встреча никак не повлияет на мою оценку его как очень спорного педагога и очень значительного прозаика.
«Что вы можете сказать о прозе Корчака?»
Мне кажется, Корчак — великий писатель, и я его как писателя ставлю как минимум не ниже, чем как педагога, и для меня «Король Матиуш Первый» — тоже вы правы, спасибо вам, что вы об этом пишете, тоже одно из величайших художественных свершений. Она просто написана очень хорошо, это абсолютно великая книга. Трагическая книга.
Но ведь, понимаете, об этом мало говорят (у нас сегодня такой педагогический эфир, учитывая, что наступила осень и 1 сентября) — педагогика вообще дело довольно трагическое. Понимаете, она не слишком веселая, она, как бы вам это сказать, это всегда трагедия разрыва, потому что ученик всегда уходит от учителя, это всегда трагедия борьбы, потому что ученик в какой-то момент перерастает учителя. Вот мне повезло: ни Дубровицкий, ни Комарова, старея, не становились глупее и слабее, то есть они оставались для меня на недосягаемой высоте. А сколько учителей впадает в маразм, в глупость, в самовлюбленность, начинают пасти народы… Это трагическая профессия, она жрет человека целиком, как балет, поэтому здесь — ну как служба в армии. Поэтому я бы не стал относиться к педагогике как к чему-то легкому, радостному.
Конечно, это, как говорил знаменитый учитель Тубельский, профессия радостная. Почему — да мы же всегда с молодежью, мы всегда веселимся, мы всегда окружены юностью, окружены энергией, вокруг нас люди, которые решают действительно серьезные проблемы — первая любовь, первое предательство, первая дружба и так далее. Но при всем при этом это профессия трагическая. Поэтому все учителя ревут коровами всегда на последнем звонке — не потому, что кончается наша власть над ними и эти дети уходят от нас, нет, мы продолжаем видеться. А потому что кончается кусок нашей жизни всегда.
Поэтому я считаю, что трагическая проза Корчака с ее предельно серьезной интонацией — ее, по-моему, понимал по-настоящему один великий Александр Шаров, который был автором первых энциклопедических статей о Корчаке в России и в «Новом мире» их напечатал Твардовского. Мне кажется, трагизм Корчака понимать — это значит понимать как-то очень глубоко сам педагогический процесс.
«Перечитал «Трудно быть богом», испытал душевный подъем. Была в этой книге уверенность в том, что коммунистическое общество, свобода и творчество не сводятся к верности партии и правительству. Но что же происходило с АБС потом? Они изуверились, изверились, пришли к тупику? «Поиск предназначения» — тому подтверждение?»
Нет, совершенно, как раз «Поиск предназначения» — это самая оптимистическая вещь Стругацких, потому что там главный герой отказался участвовать в колбасе из человечины, отказался поддерживать страшный проект. И хотя он и погиб, но он нашел в себе силы отказаться от вот этого, помните, от этой страшной шеренги синих людей. Там мне кажется, что глубочайшая правда этой книги как раз в том, что Стак, Станислав Красногоров, оказался сильнее Виконта, не побоялся смерти.
