Ну, я не думаю, что он не преодолел искушение любовью. Кира вовсе не была искушением. Кира, рыжая Кира, она одна из немногих, с кем он может там быть собой, с кем он может быть равен и откровенен. Какое же здесь искушение любовью? Здесь скорее искушение эмпатией, пониманием.
Любовь у Стругацких? Самый яркий образ, на мой взгляд, это Диана в «Гадких лебедях», Диана счастливая. Понимаете, вот какая здесь мысль, я сейчас ее выскажу. Наверное, эта мысль очень опасная, рискованная, и меня начнут упрекать в сексизме — как любого, кто заговаривает о разнице между мужчиной и женщиной, но разница между мужчиной и женщиной есть. Поэтому уж простите, но я скажу.
В «Гадких лебедях» в образе Дианы выражена одна из заветных и очень страшных догадок Стругацких. Есть женщины, которые больше всего оберегают свое гнездо, такова жена Банева. Но есть женщины демонические, стихийные, которые радуются, когда мир рушится. Такие есть типы, об этом Лимонов много писал в своих дневниках 93-го года — роковые женщины, femme fatale. Вот Диана — типичная роковая женщина. И когда Банев видит в конце Диану, он думает: «Впервые вижу Диану счастливую. Я видел Диану ласковую, видел Диану страстную, видел Диану трагическую. Но впервые я вижу Диану счастливую». А почему — а потому что мир рухнул.
И когда рушится мир, входя таким образом в резонанс с их вечной дисгармонией, с их внутренней бурей, они счастливы, они ликуют. Никак иначе удовлетворить Диану невозможно, Банев не может сделать Диану счастливой, потому что он только мужчина. Сделать такую женщину счастливой может только крах вселенной. Поэтому, кстати, так много роковых женщин, начиная с Ларисы Рейснер, шли в революцию. Понимаете, почему Лариса Рейснер стала женщиной-комиссаром, будучи до этого издательницей декадентского журнала «Рудин» (и первым ее мужчиной был Гумилев), почему? Да потому что такой женщине всего мало. Когда мир рушится, вот тогда она чувствует величие происходящего.
И Диана у Стругацких такова. И много у них есть женских образов — Сельма, например, в «Граде обреченном», такова. Когда происходит великое событие, они счастливы. Они все время тяготеют к великому герою, переделывателю мира, как Сельма тянется к Андрею Воронину. Это такой типаж, довольно страшный. Кстати, Гута, почему Гута любит Сталкера? Потому что со Сталкером в ее мире появляется нездешнее, повевает нездешний сквознячок. И даже зная, что от сталкеров рождаются больные дети, Гута хочет родить от Рыжего, красавица Гута хочет родить от рыжего страшного Рэдрика Шухарта. Женщины Стругацких взыскуют катастрофы, им не уют нужен, не гнездо, а великие перемены.
Кстати говоря, в «Граде обреченном» это же чувствуется очень остро, и в «Поиске предназначения» вот эта, помните, зеленоглазая Марина, которая влюбляется в Стака в четвертой части. Почему первая красавица восемнадцатилетняя любит этого старика, веки ему массирует, всякое такое — почему она любит его? А потому что с ним в мир входит нездешнее, потому что он наделен нездешними способностями. Вот это они любят. И я считаю, что этот женский тип, он и опасен, и он страшно притягателен, ничего невозможно с этим поделать.
«Любовь расширяет личность, и куча иных трансформаций личности. Правда, бывает и наоборот. Однако вы говорили, что новому поколению не свойственна идентификация через любовь». Правильно, не свойственна. «На ваш взгляд, это их обедняет духовно?»
Не знаю. Алена, я вам честно скажу, я знаю, что женщины очень часто, и мужчины тоже иногда, хотя реже, умнеют в любви, когда эмоции сложные, неоднозначные эмоции, они и интеллектуально их очень сильно возвышают. И просто диапазон личности увеличивается. Веллер же прав, дело не в векторе, дело в диапазоне. Поэтому мне кажется, что для нашего поколения, во всяком случае, любовь была одним из важных способов воспитания, самовоспитания. Да, для сегодняшних это такой роли не играет. Но у них какие-то более высокие вызовы, более сложные. То есть любовь для них — это не такое метафизическое дело, так мне кажется. Для нас была актуальна фраза Розанова, что в любви человек бывает или животным, или богом. По-моему, это Розанов. Хотя, кстати говоря, сходная фраза есть и у Ницше.
