«Нужно ли уважать страну и себя, если в группе «ВКонтакте», посвященной памяти русских солдат в Чечне, 7 тысяч человек, а в группе «Эмиграция — США, Канада» — 77 тысяч человек? Я, кстати, вхожу в обе группы».
Илья, а кто вам сказал, что хорошего должно быть много? Хорошего всегда немного, и людей, которые чтут память погибших, всегда будет меньше, чем людей, которые ищут, где глубже. Совершенно это нормально, и ничего здесь ужасного нет. Считайте, что вы принадлежите и к меньшинству, и к большинству, и радуйтесь этому. Мне кажется, что здесь совершенно, понимаете, это же очень важная эмоция, хотя и не очень чистая и не очень честная — уважать себя на фоне остальных плохих. Давайте уважать себя на фоне плохих. Я, кстати, ни в одну из этих групп не вхожу, но я вообще ни в одну группу не вхожу.
«Недавно, перечитав «Щелкунчика», я поймал себя на мысли, что с легкостью могу себе представить Дроссельмейера-старшего участником процесса Кафки, причем с любой стороны. Недаром же он у Гофмана является старшим советником суда. Есть ли здесь связь?»
Володя, есть, конечно. Дело в том, что немецкая бюрократия в одинаковой степени мучила и в одинаковой степени вдохновляла и Кафку, и Гофмана, и оба они были ее жертвами. Вообще романтическая ирония, которой так много у Кафки и которая пропитывает все творчество Гофмана, это довольно надежный художественный метод, и в нем вечная актуальность. Кстати, мы сейчас ведем переговоры о том, чтобы один из известнейших российских артистов выступил тоже в Большом зале консерватории под музыкальную программу с чтением Хармса и Кафки, удивительно друг другу близких. Я надеюсь, что это в ближайшее время произойдет.
«Дочитав вашу статью о Бродском в «Собеседнике», — ну тут всякие добрые слова, спасибо, — поймал себя на желании возразить, причем банально и даже пошло. Литературоведение всегда напоминало мне психоанализ. Сознание ведь просто отражение, марионетка подсознательных импульсов. В общем, оппозиция сомнения и подозрения по отношению ко всему картезианскому, ясному и отчетливому мне присуща», — мне тоже.
«Литературоведение выражается как превалирующий интерес скорее к тому, что у автора в его багажнике, и что налипло на колеса машины, нежели на мотор и маршрут. Я-то думаю, что движет нами все же сознание, и именно его ориентиры определяют смысл. Я верю, что в подстрочнике у Бродского может быть и «русский мир», и имперство, да хоть народничество — кто без греха. Но для меня важнее, что на уровне сознательных высказываний он все это отрицал».
Нет, Бродский — классический умный поэт. Об этом писал еще Виктор Ерофеев в довольно точной о нем статье. Я редко с ним соглашаюсь, но здесь не могу не согласиться. И Бродский отлично знал, что делал. Да, у него есть взаимоисключающие высказывания, это определяется тем, что он, как классический ритор, говорит не то, во что верит, а то, что хорошо звучит. И в этом смысле и «Гимн народу», и «Пятая годовщина» написаны одной рукой, но совместить этих авторов в душе, в уме чрезвычайно трудно. Ничего дурного, конечно, в этом нет, но тем не менее здесь есть, как это сказать, абсолютно сознательная позиция.
Вот замечательное письмо.
«Здравствуйте, Дмитрий Львович! Вы производитель текстов, такой же, как поэт-песенник или сценарист сериалов. Ваши советы и в «Квартале», и в вашей передаче базируются на узком опыте литератора, а не на научных исследованиях. Вам по ночам не снятся мальчики кровавые за бессмысленные советы?»
