Эта тройственная конструкция вообще очень свойственна русским модернистам, и Шелгуновым и Михайлову, о чем подробно писал Евгений Богат — «Странный русский роман», такой у него был очерк, и Некрасову, Панаевой и Панаеву. Кстати говоря, ситуацию с треугольником, в который Некрасов ворвался, абсолютно точно копирует ситуация Маяковского. И, конечно, опыт Ленина не должен быть забыт, потому что их совместное возвращение в одном купе — это лишь верхушка айсберга, а на самом деле, конечно, треугольник Ленин — Крупская — Арманд показывает жизнь людей, которые оказались выше собственнического инстинкта. И, безусловно, учитывая этот опыт, и Коллонтай строила свои многочисленные связи, и Лариса Рейснер, типичный человек русского модерна, и Лиля Брик.
Кстати говоря, Лиля Брик на этом фоне была скорее существом целомудренным. Я думаю, что ее ум, ее знаменитый демонизм — все это точнее всего описал Пунин, сказавший в дневнике: «Муж оставил на ней сухую самоуверенность». В огромной степени она всему, и прежде всего пониманию литературы, научилась у мужа. Ося Брик был духовным центром и ОПОЯЗа, и ЛЕФа, и любовного треугольника Брик — Маяковский — Брик. Он был, безусловно, духовным отцом, вдохновителем и теории факта, литературы факта, и большинства лефовских установок. И, конечно, он был очень тонким знатоком литературы, выдающимся литературным критиком.
Именно интерес к тому, как сделан Маяковский, интерес к поэтике Маяковского, разных людей подталкивал к попыткам логарифмизировать, алгоритмизировать поэзию. Во всяком случае, такие неглупые люди, как Брик и, скажем, Колмогоров (Андрей Колмогоров, великий математик) исследовали именно прежде всего поэтику Маяковского, как самую рациональную, как мне кажется. Ну, риторика есть риторика.
И мне, кстати, недавно академик Семенов рассказал, что Колмогоров и алгоритм истории пытался постигнуть, но вовремя понял, что в эту сферу лучше ему с научными методами не соваться — рискованно.
Я думаю, что Брик был душой этого кружка. Но, как всякий по-настоящему умный человек, он понимал, что самая надежная позиция — теневая. Лучшие статьи литературно-критические, которые печатались в ЛЕФе, принадлежат перу Брика. Например, «Почему понравился «Цемент». Манифесты лефовские, полемика лефовская, в частности с «Новым миром», была заслугой не столько Шкловского, не столько Третьякова, сколько неслышного их вдохновителя Брика.
Что касается самой Лили, она, как правильно заметил Шкловский: «Ты здесь домохозяйка, ты здесь разливаешь чай». Это было очень оскорбительно, последовал вопль «Володя, выведи Шкловского!» и ответная реплика: «Володечка, не старайся, я сам уйду и больше никогда сюда не приду». Они примирились, конечно, но Шкловский точно определил ее роль. А ее демонизировать не надо — она была домохозяйка, она разливала чай. Она организовывала уют этих сборищ, она была лицом ЛЕФа, она была символом тогдашнего модерна. И не случайно Тынянов, когда он приехал за гонораром и оставлен был ею ночевать, когда он робко заикнулся наутро о деньгах, она удивилась: «Как, вам еще и гонорар?» Это эпатажная такая стилистика, в которой она работала довольно уверенно.
Она была, безусловно, человеком бесстрашным. Я думаю, что секс был ее способом познания мира, довольно распространенным и по-своему очаровательным. Она, конечно, не была развратна, хотя бы потому, что секс, по свидетельству Пунина, удовольствия ей не доставлял. Это была ее форма общения, диалога, познания. Ну, помните, как героиня Оксаны Акиньшиной, «Польза» говорит в «Стилягах»: «Вот у меня было с ним полчаса. Что еще я могла сделать, чтобы рассказать ему о себе и понять его? Вот у нас была только эта возможность, и я сразу же ему отдалась». И после этого она родила черного мальчика. «Это как раз наша порода». Это был у Лили такой способ познания людей, поскольку корыстного интереса с ее стороны в этом не было никакого.
Может быть, это была какая-то бешеная компенсация главной травмы ее жизни, потому что она Осю-то любила. Есть ее замечательная фраза: «Когда застрелился Володя, это застрелился Володя. А когда умер Ося, умерла я». Ося значил для нее очень много, и надо сказать, его действительно сухой насмешливый ум, при добром в общем сердце злой ум — это было бесконечно обаятельно. И это сочетание пленило ее сразу. Она любила его и первой призналась ему в любви. Он был для нее очарователен и неотразим. И он в письме к родителям перед свадьбой пишет: «Моя невеста очень меня любит». А о своих чувствах к ней он, в общем, выражается гораздо скромнее. Он никогда ее не любил, или, во всяком случае, не любил как женщину. Он высоко ценил ее как друга. И Лиля Брик, конечно, всю жизнь компенсировала эту травму.
